Мальчик не знал.

— Ты, отец?

— Хорошее предположение! — улыбнулся отец.

— Черта с два, — хмыкнул Ульфар.

— Тогда Ульфар?

— Тоже нет.

Вариантов у Рысятко не осталось. Среди дружины было много славных бойцов, но как выбрать лучшего? Огромный Бьярлинг, способный кулаком убить человека? Может, Рульф с его хитрыми приемами? Свирепый Ивар? Все они были впечатляющими воинами, но разве отец отставал от них в бою?

— Данстан, — дал ответ Хугвальд, и Рысятко удивленно уставился на бледного дружинника с копьем, наблюдающего за тренировкой.

Данстан был не из Дётланда. Он был чужаком с Фатара, дальнего острова, края винограда и каменных великанов. В дружине Хугвальда таких, как Данстан, не насчиталась бы и треть. Сам Данстан был уважаемым дружинником, но чтобы этот отстраненный от всех копейщик оказался лучшим воином? Такого Рысятко и представить не мог.

— Данстан — наш лучший копейщик, — сказал Ульфар. — С тех пор как мы приехали сюда, я своими руками убил сорок два врага. Твой отец — сорок пять. Данстан, что у тебя?

— Сто два, — ответил копейщик, даже не повернувшись к старшим дружинникам.

Теперь Данстан выглядел иначе. Из обычного дружинника он превратился в глазах мальчика в героя саг.

— Копье — опасное оружие, Рысятко. Опаснее его просто нет. Оно быстрое, оно длинное, оно смертоносное. Чтобы научить человека драться копьем, уйдет всего неделя. Но только единицы становятся мастерами, как Данстан. Дёты не боятся сражений, Рысятко. Они не испугаются топоров и мечей. Но при виде стены копий даже по дётам на мгновение пробегает страх.

Крепость пала всего за час. Почти без сопротивления войска Лиги врывались в башню за башней, в каждое укрепление, и только возле восточных ворот столкнулись с ожесточенной защитой. Здесь лефкийцев догнали, но бежать в панике они не собирались. Как оказалось, в крепости Плача было не больше сотни человек гарнизона и около тысячи «Сынов Атота», наемников, привыкших сражаться древней тактикой их родины — бежать вслед за кавалерией, чтобы сразу ворваться в продырявленные ряды врага, а не идти ровным строем, как это делают обычно. «Сыны Атота» остановили не только «Стальных братьев», но и подоспевшую кавалерию. Рыцари Лиги не смогли взять разгон на узких улицах крепости и увязли в толпе пехоты.

Враги уходили по своим правилам — помешать им войска Лиги не могли. Но не успели последние лефкийцы выйти за ворота, как начался грабеж.

Пусть крепость и взяли, настроение у верхушки, собравшейся в шатре главнокомандующего, было отвратным. Все из-за покушения на одного из них — Дитриха Канбергского.

— Арбалетный болт попал мне прямо в спину, — слабым голосом произнес перебинтованный командир «Стальных братьев», которого с двух сторон поддерживали телохранители. — Стреляли через ткань шатра, зная, где сижу.

— Как вам удалось выжить? — спросил старик фон Роппот.

— Разочарованы, граф? — едва заметно усмехнулся Дитрих. — Чудом выжил. Не думал, что буду стоять перед вами.

— Это серьезное происшествие, — сказал маркграф Штальвард, и его слова звоном металла повисли в воздухе.

— Может, это ваши люди? Обиделись за жалкую плату? — сказал один из знати и получил несколько поддерживающих смешков.

— Мои люди? У меня мало стрелков. А тех, кто стали бы наносить на стрелы яд — тем более.

Аристократы зашептались между собой.

— Стрела была отравлена? — спросил аристократ с болезненно-желтой кожей, записывая ход разговора на пергамент.

— Именно так. Спас зачарованный перстень, он вывел часть яда, — ответил Дитрих, с трудом поднимая руку.

— У вас есть догадки, кто это мог сделать? — спросил маркграф Штальвард.

— Не знаю, Ваша Светлость. Знаю только, что сделал это человек, которому я был, как кость в горле. Видимо, из-за моих успехов на поле боя.

— О них мы поговорим позднее, ваши достижения будут щедро вознаграждены, барон. Можете идти, — сказал маркграф, и Дитрих поклонился так низко, как только мог в своем состоянии.

Когда командира наемников вытащили из шатра маркграфа, охранник Дитриха спросил:

— Стрела была отравлена?

— Конечно нет, дурень, — хмыкнул Дитрих. — Позови ко мне Ражани.

— Будет исполнено.

Проснулся Хугбранд в середине дня. Не потому, что захотел, а потому что пьяные песнопения стали до безобразия громкими и нескладными. Пришлось вставать, чтобы умыться.

— Брандо.

В трех шагах сидел Армин-Апэн. Он не пел и не пил, лишь терпеливо дожидаясь чего-то — сразу стало понятно, что ждал Армин-Апэн пробуждения Хугбранда.