Шрифт:
— Да. Про неё, — вздыхаю, понимая, что сказал, наверное, лишнее.
— Макар, да Катя… Она… девочка специфичная…
Я вижу, что мама тщательно подбирает слова. И ей явно неудобна эта тема.
— А в чём специфичность-то? — дёргает меня от догадки, что мама всё знает. — Она чем-то больна?
— Ну да, — мрачнеет на глазах мама. — У Кати порок сердца. Врождённый. Маша очень тщательно следит за её здоровьем.
— Как это — порок?
Неверяще смотрю на мать.
Какой ещё порок? Что это такое?
— Ну-у… порок. Сердце больное. Но при должном лечении это можно контролировать.
Как-то чертовски мало понятно. Вот вообще не прояснилась картинка.
Тянусь к телефону, призываю на помощь интернет. Читаю про пороки. Ну как читаю… Судорожно скачу со строчки на строчку, выхватывая какие-то страшноватые слова.
Ограничения, обследования, операции… Сколько живут с пороком…
Поднимаю охреневший взгляд на маму.
— У Кати была операция на сердце? — садится до сиплого хрипа мой голос.
— Этого я не знаю, Макар. Маша же сама врач. Раньше она не хотела операцию. Рассказывала, что для Кати подобрали функциональное лечение.
— До средних лет, мам… — судорожно выдыхаю я, поворачивая экран телефона к ней. — Тут написано, что при лечении доживают до средних лет. Что это значит? Сколько это, а?
Звучит это так, словно очень недолго.
— Макар, я не знаю. Но Маша же медик. Наверняка она знает, что нужно делать. Макар, ты куда?
А я уже набрасываю куртку и вылетаю на улицу. Шагаю к дому Ветровых, на адреналине легко перемахиваю через забор.
Она поэтому мне голову дурит? Потому что порок? Потому что жить долго не собирается?
Дура, блин!
А вот хрен я её на тот свет отпущу!
Глава 22
Не раню тебя
Катя
В тёплой куртке, закутавшись сверху ещё и в пушистый плед, сижу на качелях в саду. Они размеренно покачиваются туда-сюда, заставляя мои веки смыкаться и размыкаться.
На землю хлопьями падает пушистый снежок, но у качелей есть навес и снег не заставит меня отсюда уйти.
Покашливаю, пряча губы в плед.
Заболела я… Никакой сердечной астмы, просто переохлаждение. Сегодня температура тридцать семь и девять. А болеть мне, вроде как, нельзя. Сильные лекарства противопоказаны, плюс — удар по иммунитету.
Мама отчитывает меня с самого утра. Отец, отмолчавшись, уехал на работу. А Руслан не выходил ещё из своей комнаты сегодня.
За спиной хлопает дверь.
— Кать, ну это правда совсем не смешно! — раздражённый голос мамы. — У тебя температура, а ты сидишь на улице. Ты же вроде взрослая, умная, самостоятельная!
Намекает на моё желание жить одной…
— Мне тепло под пледом, и тут свежий воздух, мама, — отвечаю спокойным тоном.
— Катюш, пожалуйста, иди в дом, — стоит она на своём.
А я, по-прежнему пытаясь бороться за свою свободу, поворачиваюсь к ней и выпаливаю:
— Могу я делать то, что мне хочется? Хотя бы иногда!
— Что, например?
Подходит ко мне, садится рядом.
— Например, морозить сопли на улице? Безответственно относиться к своему здоровью? Конечно, можешь, Катя. Только лечить тебя потом мне приходится.
И она даже слова вставить не даёт, продолжая выговаривать за вчерашнее.
Я бездумно ковыряюсь в своём старом телефоне, пытаясь востановить акаунты в нужных приложениях по учёбе. Симка у меня пока виртуальная.
Мама выдёргивает телефон.
— Я поняла, что тебе всё равно, что я тут распинаюсь.
— Да я слушаю, слушаю.
И она продолжает…
Застываю взглядом на воротах, молча слушая её. И вдруг… Сначала мне кажется, что у меня галлюцинации. Ну не может же и правда кто-то висеть на нашем заборе!
Вижу, как две руки цепляются за край, потом над забором появляется голова. А потом спортивное тело парня выстреливает вверх, и он одним махом оказывается по эту сторону ворот.
— Та-ак… А это что за вторжение такое? — вроде бы с улыбкой, но всё же негодует мама.
Значит, у меня не глюки…