Плюхаюсь на кровать, беру под мышку медведя, пялюсь в потолок. Кате теперь не позвонить, раз у неё телефон украли. И это тоже треш…

Где ж ты была всё это время? Я же каждый закоулок объездил. Даже с Русланом пару раз пересекался, пока он тоже искал тебя.

Тянусь к телефону, бездумно пролистываю контакты. Палец останавливается на имени Тимофея. На часах только одиннадцать. Набираю другу.

— Здорово, Фор, — отвечает Тим бодрым голосом.

— Привет, — а мой звучит слишком очевидно разбитым.

— Та-ак… — протягивает Тим. — И что у нас там? С коленом засада, да? Ты хоть пытаешься восстановиться? Или забил?

— Это Макар? — на заднем фоне раздаётся взволнованный голосок Эрики. — Что у него случилось?

— Да не… Нормально всё, — резко меняю тональность. — Хожу на треньки, плаваю. Растяжка там всякая. Колено восстановится, я уверен.

Безбожно вру. Потому что вот ни на грамм во мне этой уверенности нет.

— Вот это уже совсем другой разговор, — удовлетворённо реагирует Тимофей. И тихо отвечает Рике: — Говорит, что всё гуд. Да, тренируется. Чайку тебе сделать, малыш?

— Давай, — отвечает она ему.

Слышу их чмоки — и на душе кошки скребут. Точнее, одна такая скрытная кошка, живущая по соседству.

— Я с Дамиром виделся, — говорю Тиму. — Мальчишник на носу. Хотелось бы в полном составе там отметиться.

Тим аж закашливается. Видимо, на слово мальчишник.

— Я точно пас, — говорит наконец. — А вот на свадьбу мы приедем, конечно же. Как там мой племяш?

— Богатырь, весь в Дамира, — смеюсь я.

Сын Дамира и Евы пошёл в Борисовых. А старший брат Мира ростом метра два.

— Ну Золотарёвы, вообще-то, тоже вполне богатыри, — изображает обидки Тим.

— Ага, особенно Ева — метр с кепкой. Или твоя мама — ещё ниже, — стебу его. — Ну ладно, не ревнуй. Родит твоя сестра ещё и дочку потом, а она пойдёт в Золотарёвых. Будет красоткой.

— Эй! Это ты сейчас намекнул, что я красавчик, но не богатырь? — ржёт друг.

— Я этого не говорил. Это ты сказал.

Угораем оба. На пару секунд на душе становится хорошо. Как в школе, блин. Когда был каждый день с друзьями бок о бок. А они — поддержка, опора…

И так хочется слить всё говно из души в уши друга… Но в двадцать лет твоя психология меняется, и ты начинаешь много думать и анализировать. И этот анализ не даёт мне вываливать на Тимофея свои тоскливые изливания.

Поболтав немного, прощаемся. Утыкаюсь носом в медведя и засыпаю.

Утром пытаюсь взбодрить себя крепким кофе. Мама готовит мои любимые картофельные блинчики и щебечет о том, как скучала по вот таким завтракам с сыном. И вообще: вернуться бы в то время, когда она кормила меня утром и провожала в школу.

Лучше пусть ностальгирует, чем ревёт, как позавчера.

Поставив большое блюдо с блинами на стол, садится напротив.

— Ммм… Вот это кайф, — мычу с набитым ртом.

Она улыбается, хотя глаза по-прежнему печальные.

— Как дела с твоей влюблённостью? — прищуривается мама.

От её неожиданного вопроса кусок блина застревает в горле. С трудом проталкиваю его, запиваю кофе.

— Это не просто влюблённость, мам.

— Уверен?

— На двести процентов.

— Почему? Можешь это как-то объяснить?

— Думаешь, любовь можно как-то объяснить? — усмехаюсь.

— Ну хотя бы расскажи о своих ощущениях.

— Ощущения?.. — зависаю задумчивым взглядом на её лице. — Ощущения… Ну словно у тебя крыша едет. Я чищу зубы и думаю о ней. Пью кофе — думаю о ней. Мои сны, блин, все о ней. И я жутко злюсь на неё за то, что не отпускает меня даже во сне.

Мама часто-часто кивает, затаив дыхание. Словно понимает всё, что я чувствую.

— А она и правда не хочет быть со мной, мам…

Откидываюсь на спинку стула, смотрю на террасу сквозь панорамное окно. Дома Ветровых почти не видно с первого этажа из-за двух заборов, но я всё равно смотрю в его сторону.

— Она… Вроде как я ей нравлюсь, да. Но не настолько, чтобы она так же, как я, убивалась каждую секунду, пока мы порознь. И знаешь, что?

— Что? — глухо отзывается мама.

— Пусть скажет мне в лицо, чтобы я оставил её в покое! Пусть сама придёт и скажет! Или клянусь — я сам пойду к ним домой! — тычу пальцем в сторону окна. — И потребую объяснений! И что бы там этот шизик дядя Гена ни говорил, я всё равно туда пойду.

— Подожди, — ладонь мамы ложится на моё запястье. — Так ты про Катю сейчас? — ошарашенно моргает она. — Про Ветрову Катю?