Огромными глазами она молча смотрит на мать. Та вновь бледнеет и прикладывает ладони к груди.

— Да ты… Да ты…

Вскакивает и, задыхаясь от возмущения, бросается ко мне.

— Да ты понятия не имеешь, о чём говоришь!

— Я же сказала, что он знает, — вклинивается моя мама.

— Знает о болезни, но не знает, как жить с больным человеком! — заявляет тётя Маша безапелляционным тоном.

И снова начинается хаос. Ругаются теперь все. Кажется, никто друг друга даже не слышит.

Но когда все, наконец, выдыхаются, я подвожу черту под этим сумасшедшим домом.

— Мы разберёмся, ясно? Я попросил у Кати её руки, она согласилась. Всё остальное разрулим в процессе.

— В процессе он разрулит, ага! — фыркает тётя Маша. — Ты хотя бы знаешь, сколько денег у нас уходит на лекарства?

— Вот у меня тоже есть пара вопросов по этому поводу! — рычу в ответ. — Почему не было операции? Почему пичкаете её таблетками и не пытаетесь кардинально вылечить? Ведь таблетки — это так, только поддержка.

— Ты будешь мне рассказывать, что делать, а что нет?! — взрывается она.

— Я пока не рассказываю, а вопрос задаю. И хочу получить на него ответ.

— Макар, спокойнее, — гладит меня по плечу мама.

— Да я спокоен.

Хотя нет, ни хрена.

— А вот это интересная тема, — подходит ближе Руслан. — И правда, почему операции не было?

— Потому, — бросает тётя Маша и, резко отвернувшись, идёт на кухню.

Мы все двигаемся за ней. И терпеливо ждём, пока накапает себе каких-то капель в стакан с водой, пока выпьет, продышится…

Замираю, почти не дыша, в ожидании ответа.

— Кате нельзя делать операцию, — мрачно говорит наконец тётя Маша.

Тяжело опускается на стул.

— Почему нельзя?

— Потому что существует такое понятие, как анатомические особенности, Макар. У моей дочери патология митрального клапана. Операция ей противопоказана.

Будь я врачом, мог бы что-то сказать в ответ. Но я ничего в этом не понимаю.

— Маш, а дети? Кате можно будет рожать? — вдруг спрашивает моя мама.

— Да ты представь, какая это нагрузка на сердце! — с укором отвечает та. — Рожать, конечно, тоже не рекомендуется.

— Макар, — шепчет Катя, дёргая меня за рукав. — Ты её слышал. Не надо…

— Шшш… Усыновим, значит! — отрезаю я. — Я своих решений не меняю, — это я уже говорю её матери. — Когда дядя Гена домой вернётся?

— В восемь, как всегда.

— Хорошо, мы придём в восемь.

И говоря «мы», я имею в виду себя и Катю. Вжимаюсь носом в её висок и шепчу:

— Катюш, надень что-нибудь потеплее. Погуляем.

Кивнув, она бежит наверх. Тётя Маша поднимается со стула и упирает руки в бока.

— Катя переохладилась вчера. С тобой гуляла?

— Со мной. Но я больше такого не допущу. Не отпустите её — украду и увезу. Короче, давайте мирно решать.

— Макар! — шикает мама, пытаясь усмирить мою борзоту.

Ладно… Я перегибаю, да… Но я ведь и правда Катю украду, если что.

Она возвращается уже в куртке и шапке. Направляемся к выходу. Рус было дёргается за нами, но замирает и требовательно смотрит на тётю Машу. Вероятно, требуя нас остановить.

— Катя! Ну куда ты больная собралась?! — кудахчет тётя Маша, идя за нами по пятам.

Моя мама её перехватывает.

— А когда жить-то им? Да пусть погуляют. А ты мне пока тоже чего-нибудь накапай. Есть у тебя что-то покрепче валерьянки?

— Есть, — растерянно шепчет тётя Маша.

Обернувшись, ловлю мамин взгляд, и она мне подмигивает.

Обожаю её!

Вытягиваю Катю на улицу. Через пару минут мы уже в машине. Прежде, чем тронуться с места, впиваюсь в её губы. И упиваюсь нашим поцелуем, её вкусом, нежностью…

— Ты зачем с тарзанки прыгнула, а? — шепчу, оторвавшись от её рта.

— Я… Я… Попробовать хотела, — пищит она.

— Попробовала? Вот и всё. Забыла про такие развлечения.

Катя хмурится. Знаю, что она думает. Родители и так ограничивают во всём, а тут ещё я.

Но я — не они.

Расплываюсь в улыбке. Много раз чмокаю её вкусные губки.

— Мы придумаем что-то другое. Менее экстремальное, но такое же классное.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Все клятвы мира для тебя, мой котёнок.