И он, из уз освобожденный

Пришельцев хищною толпой,

На одр скорбей в земле чужой

Пал, славы и венца лишенный.[112]

Десницей господа разбит,

Свинцовой бледностью покрытый,

Полуразрушенный, забытый,

В Салерне Гильдебранд лежит,

И, мрачный, у его возглавья

Его суровый врач стоит.

Искусен Агасвер, но здравья

Отдать и он тому не мог,

Кого на суд зовет сам бог.

Какое зрелище — кончина,

Исход в могилу исполина,

Вещавшего: «Я на земле

Наместник Вечного Владыки;

Мне покоряйтеся, языки,

Цари, — смиряйтесь!» — На челе,

С которого перуны власти

Когда-то падали, — все страсти

Потухли в передсмертной мгле;

И только некий луч чудесный

Дробится из-за тяжких туч

Изнеможенья, — веры луч

Святый, таинственный, небесный.

И врач увидел, как старик

Подъял к распятью взор смиренный.

Тут обвинитель раздраженный

Сначала головой поник

И, мнилось, собирает мысли;

Потом сказал: «Монах, исчисли,

Раздумай все, что повелел

Тот, чьим зовешься ты слугою,

Что нарушал ты, горд и смел,

Что перед чернию слепою

Неправдой наглой искажал...

«Да будешь кроток, тих и мал!

Благословеньем за проклятья,

Любовью за вражду плати,

Господь — отец ваш, все вы братья.

От Бога власти, — власти чти;

И, если даже кто в ланиту

Тебя ударит, — ты в защиту

И тут руки не поднимай,

Ему другую подставляй...»

Ты — презрел ты его глаголы:

Шатал ты и громил престолы,

Смущал вселенну, на отца

Злодея, жадного венца,

Родного сына ты воздвигнул;[113]

Ты наконец меты достигнул:

С челом, израненным от стрел

Ужасных клятв, тяжелых слуху,

У ног своих царя узрел...

Ужель Христу служил ты? — духу,

Владыке мрака ты служил.

И что ж? — ужель и ты возмнил:

«Причислен буду к чадам света»?

Молчишь, Григорий? — жду ответа!»

Григорий на него взглянул:

«Меня твой голос досягнул,

Как будто мук нездешних гул,

К которым кличет преисподня!

Так! спал с очей моих покров...

Посол ли ты суда господня?

Увы мне! к ближнему суров,

К себе еще жесточе, строже,

Я и на троне был монах,

Был сух мой хлеб и жестко ложе,

И что ж? — соцарствовал мне страх:

Поправ закон любви смиренной,

Я гордых попирал во прах,

Я, судия царей надменный!

Кругом меня лежала мгла,

И слеп я был... Пусть не была

Та слепота моим созданьем,

Но — спал покров с моих очей,

Увы! ты прав: я был злодей!

Не торжествуй еще, еврей!

Все ж я проникнут упованьем:

Христос отвергнет ли меня?