А разве сами явятся они;

Но наглых исповедников казни!!»[100]

И был Траян не Нерон, не мучитель!

Был в граде Плиния великий храм

Астарты, полуварварской Юноны.[101]

Служенье в нем преданья и законы

Присвоили издавна двум родам:

Придет чреда — и выбирают жрицу

В одном из них, в другом берут жреца.

Им право то бесценно: багряницу

Отвергли бы, не взяли б и венца

Ему в замену. Вот настало время,

И Каллиадов радостное племя

Готовится кумиру деву дать:

И жребий пал на Зою, дочь Перикла.

Но в душу Зои свыше благодать

Живая пролилася и проникла:

Не хочет дева идолу предстать.

Сначала, подавляя пламень гнева,

Отец ей молвил: «Нас покинешь, дева;

Обещана ты юному жрецу,

Аминту, сыну Клита Гермиада».

Она же отвечала так отцу:

«Аминт несчастный! Жрец и жертва ада!

Увы! скорбит о нем душа моя...

Родитель, не ему невеста я:

Христос жених мой». И красой чудесной,

Святым смиреньем, кротостью небесной

Не умягчила диких душ она;

Кровава пред отцом ее вина:

Не враг-завистник право вековое,

Наследие колена их, подрыл;

Нет, дочь его, дитя его родное, —

И вот старик пред Плинием завыл,

Весь обезумлен бешенством Эрева:

«Достойна казни дерзостная дева;

Уж мне не дочь, злодейка мне она.

Презрев преданья предков и законы,

Рекла: «Не буду жрицею Юноны;

Бред ваши боги; в мраке вся страна,

И свет, и правду вижу я одна»».

Но Плиний сам считал мечтою тщетной

И уж отцветшей баснею певцов

Эллады, Рима, Азии богов;

Вот почему с улыбкою приветной

С курульских кресел[102] он взглянул на ту,

Которая в таких летах незрелых

Народную постигла слепоту,

Быть может из его ж писаний смелых.

«Тебя, — сказал, — не укоряю я;

Прекрасна смелость юная твоя,

Но увлеклась ты ревностию ложной:

Друг, назову тебя — неосторожной.

Безумец только бросит головню

В солому дома своего сухую,

Чтоб уподобить золотому дню

До времени, до срока ночь седую.

Пример Сократа мудрому закон;

Что ж? — предрассудкам потакал и он:

Да! петуха на жертву богу здравья

Он завещал же. — Цицерон

Не видел ни малейшего бесславья,

Что правил должностью авгура сам,

А между тем авгурам и жрецам

В кругу своих смеялся тихомолком,[103] —

С волками жить, кто ж не завоет волком».

Все это он вполголоса шепнул,

Затем осклабился, на чернь взглянул

И громко молвил; «Вот мои доводы!

Теперь, надеюсь, дороги тебе

Священные права твоей породы:

Рассудку ты покорна и судьбе.

А впрочем, область дум и слов и мнений, —

(Тут он понизил голос), — дочь моя,

Свободна, и тебе против гонений

Тупых глупцов покровом буду я».

<