Не пал же в алчный зев огня,

Живым раскаяньем объятый,

И тот разбойник, с ним распятый,

Которого в последний час

Христос, мой бог, простил и спас!»

Он умер — и что же? уста Агасвера

Пятнать не дерзнули клеймом лицемера[114]

Седого чела

Огромного старца, его же была

Начертана в мире десницею бога

На пользу веков роковая дорога!

V

ЛЮТЕР

Идет, идет вперед без отдыха гонимый,

Таинственный ходок, ничем не сокрушимый,

Идет на север он: за Альпы путь простер

Из Рима вечного бессмертный Агасвер.

Он день и ночь шагал, как будто крылья бури

Унесть его хотят за крайний край лазури;

Он несся мимо гор, и деревень, и скал,

И будто призрак он пред встречными мелькал...

И вот пред ним стоит громада башен острых

И шестиярусных подоблачных домов:

Из самых старших то тевтонских городов,

Богатый, вольный Вормс; и в Вормсе сейм имперский,

И должен быть судим на сейме инок дерзкий,

Который там в углу, в Саксонии, восстал

На страшного жреца семи латинских скал.

Сам кесарь судия; с ним вместе кардинал

И семь электоров: не убоится ль инок?

Он даст ли им ответ без страха, без запинок?

И в Думе городской сошелся весь собор:

Князья, епископы; шляп, шлемов, перьев бор,

Все рыцарство; сидят. Дон Карлос мрачный взор

С престола на вождей племен германских мещет;

Надежда гордая в груди его трепещет,

Он шепчет: «Этих всех сломлю полуцарей,

Им рухнуть под рукой железною моей!

Я им товарищ, им! Ведь и на них порфира!

Я им товарищ, я, властитель полумира,

Аббату Фульдскому товарищ, да князькам,

Которым нет числа, Саксонским! нет, не дам

Им дольше чваниться! Слугой или вельможей

Пускай любой из них торчит в моей прихожей,

Но от державства вас, друзья и сватовья,

Примусь я отучать, и отучу же я!»

Но в Думе, вне ее, на стогнах ждут монаха;

Его же самого костер ждет или плаха,

Когда бы вздумал Карл, смеясь, нарушить лист,

Где сказано: «Хотя б и не был прав и чист

Ты, инок ордена святого Августина,

А слово ты прими царя и дворянина,

Что возворотишься и невредим и цел».

Не точно ли таким и Гус листом владел?

И что же? на костре отважный чех истлел!

Вдруг раздалось: «Идет!» Безмолвье вместо шума

Настало. Смотрит чернь. Засуетилась Дума.

Тут дивного Жида, как древле Аввакума,

Схватило за вихорь, бросает за толпу

И ставит на ноги к стрельчатому столпу,

У самого крыльца, за сотником отважным

Трабантов кесаря, седым, суровым, важным,

Угрюмым воином, изрубленным в боях...

И должен проходить пред сотником монах,

Взбираясь вверх, туда, где, темный и презренный,

Он станет отвечать пред сильными вселенной.

Вот он! Не скор, но чужд боязни твердый шаг,

С него не сводит глаз тот самый строгий враг,

Который, потому что благодать порочил,