И арфа трубадура грянет,

И бурный закипит турнир?

Нет, в честь Марии, в честь Амура

С дрожащих, сладкозвучных струн,

При чистой песни трубадура,

Не побежит живой перун;[105]

Девизы[106] не сорвут улыбки

С румяных губок нежных дев,

И треска дерзновенной сшибки

Не сопроводит трубный рев.

Прелестных жен, мужей суровых

Иной туда позор влечет:

Там пред рабом рабов христовых[107]

Властитель мира в прах падет,

Падет, смиренный и покорный,

Пред дряхлым старцем грозный царь:

По битве страшной и упорной

Порфиру победил алтарь.

И вот стоит с свечой в деснице,

Немым отчаяньем объят,

Бос, полунаг, в одной срачице,

У запертых дворцовых врат

Злосчастный Гейнрих; жрец угрюмый

Глядит с балкона на него;

С чела жреца тяжелой думы

Не снимет даже торжество.

А кругом дворца толпа,

И жестока и тупа,

Зверь свирепый, зрелищ жадный,

Смотрит, будто камень хладный,

На безмерный срам того,

Чьих бы взоров трепетали,

Чей бы след они лобзали

В день величия его.

И чуждый толпы и в толпе одинок,

На кесаря, папу и волны народа,

Как белый кумир, недвижим и высок

(В нем точно ли бренная наша природа?),

Стремит кто-то с башни таинственный взор,

Пылающий, словно ночной метеор...

Он, по одежде странной и бесславной,

Однако и богатой, — иудей:[108]

Их в оный век слепой и своенравный

Едва ли и считали за людей,

Жгли, резали; а между тем в их руки

Попали и отцветшие науки,

И золото. Во всех землях пришлец,

Всем ненавистный, нужный всем делец,

Растерзанный, а все несокрушимый,

Израиль странствовал. — Бывал врачом

И пап и кесарей еврей гонимый,

Бывал заимодавцем, толмачом

Арабских книг не раз служил монаху,[109]

Монах же выводил потом на плаху

Учителя или в огонь ввергал.

Еврей и папский врач тот муж, который

Вниз на народ бросает с башни взоры, —

И вот он прошептал:

«И царство твое не есть сего мира?

А ряса наместника господа Сил

Ответствуй, — ужели не та же порфира?

А инок на выю царям наступил?»

– --- Как некогда из клева врана,

Ведомый богом на восток,

В горах питаем был пророк,

Так в царстве Роберта Нормана,[110]

В стране разительных судеб,

Смягченный бременем изгнанья,

Ест горестный и черствый хлеб

Из рук суровых подаянья

Бессильный и больной старик,

А был он паче всех велик:

Пред ним народы трепетали,

Дрожали властели пред ним;

И что ж? настали дни печали,

Восстал неблагодарный Рим[111] —