И не робея, объявлю же я:

На пепле и костях Давидовой столицы

Так к Агасверу некто приступил,

Известный некогда под именем Денницы,

И Сатаны, и Князя темных сил,

Но эти прозвища он в старину носил.

В то время властвовал, — я вам сказал, — Траян:

При нем народные злодеи,

Наушники, не растравляли ран

Республики; патрициев со львами

Он в цирк не выводил;[93] не думал созывать

Сената, чтоб с почтенными отцами

О соусе к осетрине рассуждать;[94]

А не без слабостей был царственный воитель.

Остатка стран свободных притеснитель,

Он превратил свои народы в рать

И метил в Бахусы и Сезострисы.

Да, к слову: в Бахусы! Не потрясались тисы

Пред ним толпою бешеных менад

(Не слишком это было бы впопад

В столетье Тацита и Ювенала),

Однако летопись не умолчала:

Герой бывал хмелен от вакховых отрад.

Он, правда, знал себя; спасибо! раз, не пьяный,

Указ похвальный, хоть немножечко и странный,

Послал в сенат: «Обязываю вас

Не исполнять, что под веселый час

Траяну приказать случится...» Дело!

А лучше было бы не пить...

Все выскажу ли смело?

Диона Кассия вы можете купить...

Я исчисленья прерываю нить.

Траяном, может быть за панегирик звучный,[95]

В наместники назначен Плиний был

Страны азийской, римлянам подручной,

Какой же именно — я позабыл.[96]

Вельможа Плиний во всей силе слова:

Любезность, величавость, ум и вкус —

Поступков и речей его основа;

Он вместе и питомец муз,

Философ и оратор,

Однако и в святилище наук

Все барин: царедворец и сенатор.

Кто волею судеб без рук,

Язык того всегда бывал проворен:

В Траянов век

Без рук был, и давно, вертлявый грек,

И потому не так, как прежде, вздорен,

Строптив и вспыльчив, нет! смирен и терпелив,

Искателен и вкрадчив, а болтлив,

И тот же вестовщик, каким бывал и прежде;

Тайком он варваром и дикарем честил

Потомка Ромула, но грозному невежде

Бесстыдно изо всех способностей и сил,

Как пес ручной, похлебствовал и льстил.

В дворцы Лукуллов, Неронов и Силл,

На пир беспутных нег и грубого разврата,

Кривляясь, скаля зубы, приходил

Бесславный внук Алкида и Сократа,

И судорожный смех (увы! какая плата!)

Ему за срам его платил.

Гречатами их в Риме называли[97];

Зевая, слушали их песни, их скрижали,

Под их рассказы забывали

Свои державные печали,

Кормили их и — презирали.

Таких-то дорогих приятелей кружок

К себе и Плиний вызвал из столицы,

И вот однажды в зимний вечерок

И ложь и правду, быль и небылицу

Гречата лепетали перед ним.

Внимая купленным друзьям своим,

Лежал на торе[98] пресыщенный Плиний

И взором мерил воздух синий,