В тот вечер, впервые увидев представление, Вильдэрин не стал сдерживаться и, когда зрелище окончилось, вместе с Мори подошёл к лицедеям на опушку миртовой рощи, где стояли их навесы из кожи и грубого вощёного льна. Сами артисты уже разместились под ними для еды и сна, но Вильдэрин всё равно надеялся поделиться с ними своими восторгами. Быстро понял, что его знаний сайхратского не хватает, чтобы выразить всё то, что он хотел бы выразить.

На помощь пришёл рыжеватый мужчина с острой бородкой — переводчик, которого лицедеи наняли здесь, в Иллирине, на всякий случай. Он и передал артистам, что Вильдэрин был впечатлён настолько, что забыл о реальности, о времени, даже о том, кто он такой, и как будто сам стал одновременно и участником, и наблюдателем в этой гуще божественных событий. И хотя не все слова были ему знакомы, он всё равно понял, о чём говорили боги, герои и демоны.

— Так приходи снова, Черноглазик, — выслушав переводчика, обратился к Вильдэрину приятный сухощавый мужчина с полностью седыми волосами.

И Вильдэрин с воодушевлением и благодарностью принял это приглашение и явился снова, невзирая даже на то, что на представление пришлось в прямом смысле бежать, чтобы успеть добраться туда после занятия со своей весьма способной, но капризной ученицей. Обратно же он вернулся сильно за полночь. Отчасти ещё и потому, что опять не смог просто так уйти сразу после зрелища, не выразив своего восхищения и не показав те эпизоды, которые его особенно впечатлили. Лицедеев насмешили его ужимки, и они переглянулись между собой, а затем вдруг предложили ему поучаствовать в следующем действе. Вильдэрин сначала не поверил своим ушам, а потом издал какой-то совершенно неприличный и дикий крик радости, чем снова вызвал у лицедеев смех.

Переводчик — его звали Манадир — чуть позже признался, что так сразу и подумал, что Вильдэрина позовут участвовать в представлении.

— Они всегда стараются звать к себе на время кого-то из жителей тех мест, где останавливаются. Это чтобы местные боги к ним благоволили. Главное, чтобы этот житель сам хотел присоединиться и чтобы не был совсем уж бездарным, иначе это оскорбит Унхурру. И вот, ты им подошёл. Похоже, они как-то сразу догадались, что подойдёшь, раз дали тебе имя.

— Имя?

— Имя, прозвище… неважно... Сайхратские артисты не пользуются именами, данными при рождении. Они получают новые имена… прозвища. Часто забавные, даже похожие на что-то детское. Белогривка, — он указал на седовласого мужчину, затем кивнул на худенькую смешливую девушку с острыми зубками. — Тушканчик. А это, — взмах руки в сторону высокой кудрявой женщины, которая первая узнала Вильдэрина, — Вьюнок. Ну а ты теперь, похоже, Черноглазик. Если произносить по-сайхратски, то для нашего уха эти прозвища звучат не так уж и странно, но их смысл, конечно, от этого не меняется.

— Но почему так? Почему они не используют настоящие имена?

— В обычной жизни используют. Но в своём ремесле, своём служении, они вроде как считаются совсем другими людьми… Но я не могу объяснить это толком, я и сам не очень-то понимаю. Я ведь просто наёмный переводчик.

— Ладно, — пожал плечами Вильдэрин. — Черноглазик вроде неплохо звучит. Даже на иллиринском…

По-сайхратски же, на его взгляд, это звучало и вовсе великолепно. Текерайнен.

— Они тебе потом ещё и заплатят чего-нибудь, — подмигнул Манадир. — Как только зрителей станет больше. А их обычно становится больше уже через месяц. Как только слухи пойдут по окрестностям. Сами артисты всё равно не могут пользоваться деньгами и подношениями от людей, вот и жертвуют их либо в храмы нашим богам, либо своему Унхурру, либо отдают местным вроде тебя, кого допустили в своё священнодействие.

На оплату Вильдэрин даже не рассчитывал, для него поучаствовать в представлении и побыть кем-то другим, пусть даже недолго, само по себе было наградой. Он и танцевать так любил в том числе и поэтому — из-за возможности перевоплотиться то в бога, то в демона или злодея, то в возлюбленного… Но в танцах это всё-таки во многом было условно и, помимо выражения лица, обозначалось с помощью жестов, определённых движений и символических рисунков на теле. Здесь же всё выглядело таким настоящим, ведь эти артисты даже говорили, как в жизни!

И тем не менее ему правда заплатили — на следующий же раз после того, как он начал играть и во второй истории. В первой он был бессловесным призраком, сторожащим проход к сокровищам, а во второй превратился в старуху, которая трясущейся рукой указывала путь герою и дребезжащим голосом произносила всего одну фразу: «Эта дорога ведёт к смерти», — после чего сама умирала.

Вчерашней ночью Вильдэрин возвращался домой, окрылённый двумя этими событиями — новой ролью и наградой. Он летел через рощу и бежал по тёмным улицам Лиаса, не обращая внимания на редких прохожих, и огонь факела развевался у него над головой, пока он не погасил его при входе на задний двор, окунув в каменную чашу с песком.

Сильные эмоции и бег утомили Вильдэрина так, что к концу пути он шатался от усталости. И он думал, что эта ночь не может быть счастливее, чем уже есть… но потом проснулся от ласковых прикосновений Иннидиса.

Сердце сначала забилось чаще, а после затрепетало и замерло от пронзившей его радости. Руки скульптора вызвали мурашки на коже, а сразу за этим по телу разлилось чудесное тепло от догадки: «Он в меня влюбился…» Ведь одного только плотского желания, которое Вильдэрин замечал и раньше, было бы недостаточно, чтобы вот так бережно и нежно гладить спящего человека по голове. И в ответ на это открытие ему до безумия захотелось потянуться к Иннидису, и поцеловать его, и обнять, но ни на что такое он не осмелился, он осмелился только пробормотать, как ему приятно. И пожалел, что слишком рано открыл глаза и показал, что проснулся. Лучше бы притворялся спящим ещё несколько долгих минут, чтобы всецело насладиться этими мягкими любовными прикосновениями.