В своём отношении к рабам Яккиден мало отличался от прочих иллиринских вельмож, которые считали, что если невольников, владеющих каким-нибудь искусством, или рабов для развлечений ещё можно немного побаловать, то трудовых рабов необходимо держать в достаточно суровых условиях, иначе они обнаглеют. Друг не бил своих людей и не морил голодом, но их жизнь у него всё-таки не была лёгкой. Они ели самую простую еду, носили грубую одежду, работали много, а отдыхали мало. Так что этим двоим, сопровождавшим господ на прогулке и сейчас сидящим под деревом, отчасти повезло, они получили немного времени на отдых.

Иннидис помнил, как в первое время, когда только проникся мыслями о порочности рабства, пытался донести это до всех вокруг и наивно полагал, что все поймут. Хотя с чего бы? Раз даже он так долго не понимал своего Эйнана, которого так любил? Очень скоро Иннидис уяснил, что кого-то в чём-то убеждать не только бесполезно до тех пор, пока человек сам не захочет услышать, но иногда и вредно, потому что люди начинают злиться и порою срываются на тех же рабах.

Сейчас он уже давно не навязывал свои суждения даже друзьям. Да что там друзьям! Он и Аннаисе никогда не предлагал освободить Каиту. В конце концов, девочка сама видит, как живёт её дядя, и либо захочет жить так же, либо, что вероятнее, нет, и он не может её принудить.

Они пили сладкое и довольно крепкое вино, привезённое с востока страны, заедали сыром и мясом, а друг сетовал, как замучился со своим сыном. По его словам, мальчик хотел только «носиться с мечом» и совершенно не был приспособлен к иным наукам, наставники с ним не справлялись, а ему приходилось пороть его чуть ли не через день. Хотя вообще-то он и сам в его возрасте был таким, и ничего, нормальным вырос…

Дальше Яккиден говорил о неминуемой войне с Отерхейном, которая пока, после в меру удачной авантюры, затеянной царём в прошлом году, ограничивалась приграничными стычками. И конечно, если и когда война разразится по-настоящему, Яккиден не останется в стороне.

Иннидис, как и всегда, больше слушал, чем говорил сам, но когда речь пошла о великолепии нового храма, возводимого в Тиртисе на протяжении последних семи лет, друг едва успевал вставлять хоть слово.

Вообще-то они уже приближались к тому моменту, когда вина выпито ещё не слишком много, но уже достаточно, чтобы возникло чувство удивительной душевной близости и взаимопонимания.

— Я иногда думаю, — понизив голос и раскачивая пальцем, говорил Яккиден, — что тебе, может, повезло, что ты не обзавёлся детьми, а я, может, с этим поторопился… Потому что этот мой настырный отпрыск та ещё головная боль.

— У меня настырная Аннаиса вместо отпрыска, — хохотнул Иннидис, чувствуя, что уже начинает спотыкаться, произнося слова.

— Но чаще я думаю, — будто не услышал Яккиден, — что с Галлесом, может, и тяжко, но вообще-то хорошо, что он есть. Я же его люблю, и как же я без него вообще…

— Так и я Аннаису…

— Она у тебя, конечно, тоже та ещё зараза! — рассмеялся Яккиден.

— Мой прислужник, вот кто настоящая зараза, — простонал Иннидис, склоняя голову на руки.

— Так это… выгони и найми другого. А то вечно ты… Больно добренький. Или лучше вот, раба купи.

Он указал пальцем на одного из своих невольников, чьи чёрные силуэты едва угадывались во тьме, сгустившейся за пределами света от костра.

— Я же его если куплю, то не для… не потому что… а чтобы.

— Да-да, я так и сказал: больно добренький.

— Это не то… не о том... Не о том сказал.

— Так а что о том?..

Вино подходило к концу, а беседа утрачивала стройность и осмысленность; даже захмелевший, Иннидис это понимал. Яккиден, кажется, тоже, потому что размашистым жестом подозвал рабов, чуть при этом не свалившись с табурета, и велел им погасить костёр и собираться в обратную дорогу.

Иннидис встал, давая одному из невольников забрать и сложить табурет, и поднял взгляд на стареющую луну, висевшую над кроной эвкалипта. Тут же голова закружилась, и его повело.

Обратный путь он помнил смутно. Они с Яккиденом, поддерживаемые рабами, пересекли похожую на ручей реку, и Иннидис умудрился вымочить в ней штаны по колено. Упал в неё, что ли?

Потом он взгромоздился на одну из лошадей, даже сам не понял, на которую, а Яккиден велел одному из своих невольников проводить Иннидиса до дома. Раб взял его лошадь за поводья, и вместе они двинулись по тёмной аллее и улицам города: Иннидис верхом, свесив голову и покачиваясь в седле, раб — пешком, ведя лошадь к его дому. Вроде бы по дороге он что-то говорил этому рабу, что-то о том, как ему жаль, что доставил лишние хлопоты, ведь потом невольнику ещё возвращаться вместе с конем в особняк своего хозяина.

— Мне это не в тягость, господин, — отвечал мужчина и уныло покачивал головой в ответ на дальнейшие словоизлияния Иннидиса.

Дверь в воротах он открыл сам: было уже сильно за полночь, и Орена будить не хотелось, пусть спит. Войдя и сделав несколько шагов непонятно в какую сторону, он вдруг осознал, что находится вообще-то в полной темноте и посреди стволов деревьев, и тут ещё скамейка стоит. Иннидис выругался, не совсем понимая, куда идти и в какой стороне, собственно, дом. И где фонарь, который должен висеть у входа?