После танцев дети принялись обсуждать каких-то выдуманных вельмож и вести изысканные, как они сами считали, беседы, втягивая в них и Иннидиса. Ветта, маленький друг Аннаисы и то ли незнакомый танцовщик, то ли Ви в это время играли весёлые и печальные мелодии, чередуя их и иногда меняя инструменты.

Юным господам вскоре наскучило беседовать, чинно возлежа и восседая, и они затеяли игры с канатом и тут же преобразились из маленьких взрослых обратно в детей. Новая игра заключалась в том, чтобы пройти по верёвке, туго натянутой между двумя деревьями невысоко над землёй, и не упасть. Этим они и занялись, пока Каита и Орен зажигали цветные фонарики, — наступали сумерки, и разноцветные огоньки должны были разукрасить сад.

«Канатаходцы» хохотали и через раз падали. Хотя Аннаиса, в отличие от своих друзей, все три раза прошла по верёвке до конца, разве что немного покачнулась: сказывались занятия танцами, требующие хорошо владеть собственным телом и держать равновесие.

Иннидис попивал вино и смотрел на развлекающихся вдали детей рассеянным взглядом, пока к ним вдруг не присоединились великан Мори и молодой танцовщик. Вся рассеянность враз улетучилась.

Как и следовало ожидать, парень быстро пробежал по канату и остановился с другой стороны, поджидая Мори, тоже ступившего на канат. Верёвка провисла под мощным телом, и танцовщик округлил глаза в деланом испуге и засмеялся, как только Мори, закачавшись, а потом оступившись, с громкими шутливыми проклятиями ушёл ногой на землю. Юноша держал себя так, словно давно знал Мори. И Мори вёл себя так же. Он подбежал к нему в притворном возмущении, сгрёб в охапку и встрепал волосы, как прежде иной раз делал с Ви…

Последние сомнения рассеялись, и всё равно у Иннидиса невольно вырвалось тихое:

— Нет… Это не может быть он… — настолько невероятным казалось преображение.

Но вот танцовщик — Ви — поправил встрёпанные рукой Мори чёрные пряди, и на миг обнажился толстый шрам на шее, до этого спрятанный за тяжёлыми густыми волосами и частично до сих пор прикрытый ожерельем. А в следующий момент Ви знакомым жестом приложил ладонь к левой стороне шеи, натянув и прижав к ней волосы.

— Что, хорош, да? — с довольной ухмылкой спросила Хатхиши, подсев к Иннидису и толкнув его под локоть. Видать, от неё не ускользнуло его изумление, если не сказать потрясение. — Я же говорила, что мы из него ещё красавца сделаем.

— Да я глазам своим не верю.

— Тебя долго не было, вот и не веришь, — хохотнула Хатхиши. — А мы-то постепенно привыкали, его обличье на наших глазах менялось.

— Если бы только обличье… — пробормотал он, пристально наблюдая за Ви.

Хатхиши откликнулась вопросительным междометием, но Иннидис не стал пояснять свои слова, а женщина не стала уточнять вопрос.

Ви все ещё торчал рядом с Мори возле каната, и даже мельчайшие его движения — поворот головы, лёгкий жест — были очень изящны, и это наводило на некоторые не самые приятные мысли. Даже странно, что они пришли в голову Иннидиса лишь сейчас, а не в тот момент, когда он заподозрил в танцовщике Ви и увидел его играющим на лире.

Молодой, даже юный невольник, лицо и строение тела которого настолько прекрасны, а движения так легки и грациозны, который отлично играет на музыкальных инструментах, великолепно танцует и, скорее всего, неплохо образован, не может быть никем иным, кроме как рабом для господских радостей. Одним из тех, кто развлекает и услаждает богатых высокородных вельмож. И если догадка Иннидиса верна (а она, конечно, верна), то можно вообразить, как дорого стоил такой раб до того, как угодил на шахту. И пусть Иннидис не мог назвать точную сумму, он никогда ею не интересовался, но кто-то из местной знати жаловался при нём, что не может позволить себе невольника ценою в дом (наверняка преувеличивал, но вряд ли сильно). Другой вельможа, хвастаясь богатством своего родича, утверждал, будто у того несколько таких рабов.

Поневоле возникал вопрос: что должно было случиться, чтобы заставить прежних хозяев продать Ви за бесценок на медную шахту вместо того, чтобы выручить за него большие деньги?

Иннидис находил этому только одно объяснение: та шахта была своего рода наказанием, медленной казнью за серьёзный проступок. Хотя и сложно представить, чем Ви мог так провиниться, какое преступление совершить, что прежние владельцы наплевали на деньги и собрались казнить его подобным образом. Убил кого-то из господ? Ограбил? Изнасиловал?

«Подожди, Иннидис, — обратился он к себе, — а почему ты вообще считаешь, что Ви совершил какое-то преступление? Разве Эйнана продали за дурной поступок?»

Но Эйнан никогда и не стоил таких безумных денег. Он никогда не был рабом для развлечений, да и продали его не на рудники: у родителей не было цели убить его, только услать подальше.

Пока Иннидис гонял в голове все эти мысли и спорил сам с собой, в саду стемнело, слуги разожгли вдобавок к фонарикам лампы покрупнее. Мори вернулся к Чисире, а Ви вместе с Каитой и Сетией принялся убирать блюда и подносы с остатками еды и напитков.

Иннидис не знал, что и думать. Само собой, завтра он задаст все свои вопросы самому Ви, но где взять уверенность, что парень ответит на них честно? Не пытать же его, в конце концов.

Задумчиво глядя вдаль, он не сразу заметил, как герой его раздумий неслышно приблизился и так же неслышно забрал и унёс опустевшие тарелки с подноса.

Затеянный Аннаисой праздник подходил к концу.

***

До самого позднего вечера следующего дня у Иннидиса не нашлось ни минутки свободного времени не только на то, чтобы задать какие-то вопросы Ви, но даже чтобы как следует пообщаться и поболтать с племянницей и Хатхиши, задержавшейся у него. Хотя он и желал подробнее поведать им о своей учёбе, расспросить об их новостях, а в пути вообще мечтал, что как только вернётся домой, так всю неделю будет отдыхать и ничего не делать, но всё это вместе с отдыхом пришлось отодвинуть на потом.