Впрочем, Иннидис в любом случае не отказался бы ни от такой просьбы, ни от такого приказа. Прежде он мог только мечтать, что однажды ему выпадет такая удача и доведётся ваять эту юную красавицу или хотя бы делать с неё наброски. А тут ему ещё и заплатят за то, за что он сам был бы не прочь приплатить!

Набравшись толики наглости и веры в своё сегодняшнее везение, Иннидис сказал:

— Это большая честь и радость для меня, и я с огромным удовольствием приму этот заказ. Но я думаю, что красота Реммиены настолько восхитительна, — лёгкий полупоклон в её сторону, — что заслуживает быть запечатлённой... во весь рост. Я мог бы сделать и это, если госпожа изволит.

Реммиена тонко улыбнулась и, поиграв аквамариновой серёжкой в ухе, ответила:

— Что ж, возможно... Я подумаю над этим и дам ответ сразу же, как посещу тебя. И я хочу скорее получить своё изображение, так что не стану выжидать две недели, приеду уже на следующей.

— Я буду только рад быстрее приступить к работе.

Вежливо распрощавшись, они двинулись каждый в свою сторону.

Заехав ещё и на городскую площадь, Иннидис вернулся домой ближе к полуночи, когда все уже уснули. Он не стал никого будить и, полностью довольный, тоже отправился спать.

С утра Аннаиса удивилась, застав дядю дома, и, конечно же, осудила за то, что он опять предпочёл свои скучные занятия светским развлечениям в крупном городе. Может, она была и права, но тогда вчерашним вечером он не встретил бы Реммиену, а сегодняшним — не пообщался бы с Хатхиши, которая наконец нашла время, чтобы проведать его. С тех пор как среди её подопечных появился один, а затем и второй вельможа, у неё стало больше денег, но куда меньше свободного времени.

У первого знатного господина сын страдал от какого-то кожного заболевания, отчего всё лицо и руки у него шли красными пятнами, шелушились и зудели. Помимо того, что это здорово осложняло его повседневную жизнь, так ещё и безобразило внешне, что в таком государстве как Иллирин могло в дальнейшем плохо сказаться на карьере. И пусть снадобья и мази Хатхиши не в силах были исцелить отрока полностью, но отлично снимали зуд, красноту и шелушение, отчего мальчишка был просто счастлив, а его отец с матерью готовы были платить и терпеть несдержанную на язык и не самую учтивую врачевательницу.

Вторая, уже в возрасте госпожа пользовалась её помощью, чтобы справляться с болями в спине и пояснице.

Хатхиши тратила немалую часть времени, перемещаясь между этими вельможами, но продолжала при этом заботиться и о своих подопечных попроще. Конечно, ей стало совсем не до праздных бесед в саду у Иннидиса, хотя раньше они любили сидеть там на закате и говорить. О многом. Почти обо всем. Из всех бывших невольников и невольниц, освобождённых им, Хатхиши единственная знала историю об Эйнане и понимала, почему теперь Иннидис делает то, что делает. А он знал, как и почему врачевательница когда-то оказалась в рабстве и что это было её собственным (опрометчивым) решением, которое на тот момент она посчитала единственно верным, чтобы спасти себя и сына от смерти.

В молодости Хатхиши была любовницей богатого сайхратского вельможи, а Киуши был его сыном. Бастардом, которого он признал и даже завещал немалую часть владений. Были у него, однако, и другие сыновья, от законного брака. После его смерти они заперли Хатхиши вместе с Киуши в доме и окружили своими воинами, чтобы убить, а не делиться отцовским наследием. Тогда Хатхиши и уговорила их сохранить им жизни. В обмен на это, будучи иноземкой, когда-то пришедшей сюда с родителями, она предложила выдать её за рабыню и сделать (а точнее, подделать) соответствующие записи, ведь в Сайхратхе дети, рождённые от невольников любого пола, не могли рассчитывать на какое-то значимое наследство, в отличие от детей свободной женщины, хоть и простолюдинки. Она взяла с сыновей почившего любовника клятву, что их оставят в живых, если она ввергнет себя в неволю, и такую клятву ей дали и даже не нарушили.

Однако женщина просчиталась, и её обманули в другом. Вместо того чтобы позволить Киуши спокойно жить, а Хатхиши находиться рядом с ним, его тоже обратили в рабство как сына невольницы. И провернули это так быстро, что ни Киуши, ни Хатхиши ничего не успели сделать. Их сразу же продали в Иллирин, причём на ту его окраину, что находилась дальше всего от границы Страны песков — так переводилось на иллиринский название Сайхратха, — чтоб уж ни один из них точно не смог вернуться и найти помощь среди своих влиятельных знакомых. Уже в Иллирине один из очередных перекупщиков разлучил женщину с сыном, продав их в разные места. И вот Киуши, которого думала спасти Хатхиши, погиб рабом в шахте под Лиасом, так далеко от родины.

Иннидис знал, что врачевательница всё ещё не могла простить себе этого. Так же, как и он сам не мог простить себе гибель Эйнана. Возможно, именно это сходство и роднило их, заставляя порой искать общества друг друга. И хотя в беседах они уже почти не затрагивали прошлое, но понимание, что испытывали похожие в чём-то чувства, способствовало доверительности и в остальном. Так что Иннидис за время своего отсутствия и за время, минувшее со дня возвращения, успел соскучиться по лёгкой болтовне с врачевательницей.

Она ведь и на тот праздник, устроенный Аннаисой, выбралась с трудом, и после этого вплоть до сегодняшнего дня Иннидис видел её лишь единожды. Тем более что она переехала в маленький дом на окраине города (зато свой), тогда как до этого снимала верхний этаж в одном из доходных владений ближе к центру.

— Вот, смотри, что я для тебя раздобыла! — возгласила Хатхиши сразу же, как только вошла в дверь в воротах. Она протянула встречавшему её Иннидису что-то увесистое, завёрнутое в тряпицу. — Ласслин вручил. — Так звали вельможу, у которого болел сын. — Точнее, я выпросила. Знала, что тебе пригодится. На, держи.