Конечно, Иннидис не собирался поступать так, ведь это значило бы предать то, во что он уверовал ещё в юности и в чём был убеждён до сих пор: ни один человек не должен быть собственностью другого. Но разве кто может запретить воображению рисовать самые безумные и соблазнительные картинки?

Выходит, всё это время он жаждал обладать Ви, но не мог и не хотел себе этого позволить. Юноша был одновременно так близок — и так недосягаем. Именно из-за этой невозможности Иннидис и чувствовал раздражение.

«Да ты просто паршивый лицемер», — обругал он себя. Вслух же сказал:

— Я буду напоминать себе о твоём рассказе, когда мне в следующий раз захочется осудить тех рабов. Я рад, что ты им поделился. В конце концов, легко сочувствовать и помогать тем, кто выглядит измученным и несчастным. Куда сложнее понять, что в сострадании могут нуждаться и те, кто внешне кажется довольным жизнью.

Ви помотал головой и слегка нахмурился.

— Но своим рассказом я вовсе не пытался вызвать жалость к себе, господин. Мне просто очень захотелось объяснить, откуда во мне взялось всё то, что вызывает у тебя... неудовольствие, и почему мне сложно что-то с этим сделать. Но я всё равно постараюсь, если ты этого желаешь. — Значит, парень точно заметил его отношение. И не только сегодня. — И да… то натаскивание в детстве мне совсем не нравилось и оставило дурные воспоминания. Зато нравилось многое другое: обучение танцам и музыке, изящной словесности и истории, каллиграфии и другим искусствам. И в основном моя жизнь была мне по душе. Конечно, я не думал тогда, что однажды окажусь на шахте и что впереди меня будут ждать такие муки и такой кошмар! Мне жизни не хватит, чтобы отблагодарить тебя, господин, за то, что ты спас меня оттуда! Но раньше, до шахты, большую часть времени я чувствовал себя счастливым и редко сталкивался с дурным отношением.

— И тем не менее твой господин всё-таки отправил тебя на рудник…

Лицо Ви затуманила печаль, и он тихо покачал головой.

— Не господин. Госпожа. И она никогда бы так со мной не поступила. Нет, это сделали другие люди, но я уже говорил, что не знаю почему. Но я точно ничем этого не заслужил. Никто такого не заслуживает.

— Той твоей госпоже известно, что с тобой случилось?

Ви опустил голову так низко, что лицо скрылось за волосами.

— Нет, — глухо ответил он. — Она умерла ещё до этого.

— Мне жаль. Если она была добра к тебе, то...

Ви не дослушал — или вовсе не слышал. Он вдруг резко вскинул голову и выпалил:

— Я так любил её!

Его взгляд полыхнул, но тут же погас, и парень снова спрятал лицо за волосами, словно испугавшись или устыдившись своего порыва.

Иннидис притворился, что не придал этому значения, чтобы не усугублять чувство неловкости. Вместо этого сказал:

— Ви, тебе не нужно менять своё поведение только для того, чтобы угодить мне. Тем более что твои… особенности не вызывают у меня неудовольствия. Теперь уже нет. И ты можешь не беспокоиться, что кто-то ещё куда-то тебя продаст. Больше никто не сможет этого сделать, даже я. Потому что… вот, — он протянул ему свёрнутый в трубочку пергамент, — это твоё освобождение. Я пришёл, чтобы просто отдать его тебе, и не думал, что беседа затянется. — Иннидис усмехнулся. — Возьми его. И там внутри ещё тот поступной лист, который…

Ви не дал ему договорить. Он распахнул свои огромные чёрные глаза ещё шире и в приступе ликующей благодарности, совсем как в предыдущий раз, пал к его ногам и прильнул губами к его руке. Только теперь это ощущалось совсем иначе. Мягкие прохладные волосы, упав, скользнули по пальцам Иннидиса, приятно щекоча, а прикосновение тёплых влажных губ отозвалось во всем теле. Он хотел бы, чтобы губы Ви переместились с его кисти на запястье, а потом выше, но усилием воли он высвободил руку и даже отстранился.

— Прекрати, Ви, — немного ворчливо сказал он, хоть это оказалось и непросто. — Я ведь уже говорил, что благодарность можно выражать как-то иначе.

Юноша поднялся с колен и улыбнулся, как показалось Иннидису, немного дразнящей улыбкой.

— Если изволишь, господин, я могу снова побыть твоим натурщиком. И в этот раз обещаю вымыть ноги заранее.

— О боги, Ви, — угрюмо бросил Иннидис, разворачиваясь к двери и сам не понимая, что имел в виду этой фразой.

На самом деле ему просто хотелось как можно скорее покинуть эту комнату, чтобы не искушать себя и судьбу.

ГЛАВА 8. Наваждение

Усилиями Чисиры и Каиты мастерская была очищена от пыли, паутины и прочей скопившейся за многие месяцы грязи, а Иннидис, отдохнувший после долгой дороги и оправившийся от новых впечатлений, уже несколько недель как вернулся к работе. Вроде бы вернулся. Только вроде.

По странности, море новых идей не помогало, а скорее мешало ему, желания спорили между собой, противореча друг другу. Иннидис то хватался за наброски для будущих рисунков или статуй, то принимался расписывать рельефную вазу из светлой глины, которую сам же и изготовил, то начинал и не заканчивал высекать маленькие фигурки из опала и хризолита. Они так и стояли, незавершённые, на одной из полок, ожидая своего часа.

Вот и сейчас он отложил начатый набросок, для которого просил позировать девочку десяти лет из семьи кожевенников, встреченную им на днях в Мастеровом переулке. Она привлекла его внимание огромными ярко-синими глазами на бронзово-смуглом лице, обрамленном чёрными кудрями. Очень необычное сочетание, а он как раз хотел потренироваться писать реалистичные портреты в цвете, как Ки-Аяса. И тут глаза эти, словно на заказ!

Однако продвигался набросок с трудом, и не было ясно до конца, в чем же дело. Вроде бы присутствовало всё что надо: и желание с вдохновением, и понимание, что делать и как, и умение, и терпеливая натурщица. Но работа не шла.