А если забыть о выгоде, говорил Эйнан, то разве это правильно и справедливо, когда одни люди владеют другими такими же людьми, как домашней скотиной?

Все эти речи для Иннидиса звучали крайне странно, и другу не раз приходилось их повторять и развивать, чтобы наконец дошло. Но всё равно не доходило в полной мере, ведь прежде Иннидис ни о чем подобном не размышлял. Да что там не размышлял — даже мимолётом не задумывался. Он не думал о рабстве вообще ничего — ни хорошего, ни плохого. Этого просто-напросто не существовало в его мыслях, потому что было естественным порядком вещей. А о естественном не думают, в нём не сомневаются и его не оправдывают — его просто принимают как есть. Небо голубое, трава зелёная, солнце светит, одни люди принадлежат другим.

Поэтому, несмотря на все старания Эйнана, Иннидис тогда так и не проникся его рассуждениями до конца; его доводы не казались ему достаточно убедительными, хотя своих, доказывающих обратное, у него и не было.

Все изменилось, когда Эйнана забрали и продали на виноградники. Хотя о том, что именно на виноградники, Иннидис узнал куда позже, а в то время просто с ног сбился, разыскивая возлюбленного. Родители, ясное дело, даже не думали сообщать сыну, куда отправили его друга, и только мешали поискам. Тогда-то он впервые и столкнулся с ощущением несправедливости происходящего, ведь эта несправедливость теперь затронула и его.

Всегда подразумевалось, что рабы хуже своих господ, однако Эйнан был умнее, красивее, сильнее Иннидиса, а воля его была куда тверже. Она вообще была почти несгибаемой, и оттого с ним зачастую приходилось непросто. Но, несмотря на все свои достоинства, именно Эйнан оказался в рабстве у семьи Киннеи, и именно его продали непонятно куда и непонятно кому, тогда как Иннидис продолжал жить своей господской жизнью. Это казалось ужасно неправильным, и он подумал, что если бы мир был устроен как надо, то это Иннидис стал бы рабом Эйнана, а не наоборот. Но не успел он так подумать, как тут же вознегодовал: нет, если бы он стал невольником только потому, что в чём-то не так хорош, это было бы столь же неправильно и несправедливо.

От этого негодования оставалось уже не так далеко до мысли, что вообще-то ни один человек, даже самый глупый и никчёмный, не должен принадлежать другому всецело. Это именно то, что так долго пытался внушить ему Эйнан, но что стало понятным, только когда он Эйнана лишился…

За дорогими, но горестными воспоминаниями Иннидис не сразу осознал, что уже довольно долго сидит и смотрит в одну точку. Перед ним на подставке по-прежнему лежал лист с густо перечёркнутым изображением юноши, похожего на Ви, и Иннидис убрал его подальше. Потом оборотную сторону можно будет использовать для какого-нибудь другого наброска.

Он поднялся с места и подошёл к огромным окнам. Ставни были открыты, и внутрь лился сумеречный свет, затапливая мастерскую, и доносились вечерние звуки и запахи. Снаружи колыхались верхушки деревьев, возле виноградных кустов возился Мори, а Ви протирал садовые скульптуры, прогонял птиц и, где надо, счищал птичий помет. Он делал это почти каждый день, успел понять Иннидис, уже не настолько точно представлявший, чем именно занимаются слуги на протяжении дня: главное, что получал нужный результат.

Во многом так вышло благодаря управителю, ведь теперь Иннидис, если хотел, мог передавать все поручения через него, а не обращаться к прислужникам лично. Относительно Ви он обычно так и делал.

Ортонар вообще избавил его от многих забот, и сейчас Иннидис поражался, как же обходился без управителя прежде. Ладно ещё, пока жил в пригороде столицы в маленьком доме и держал только двух слуг и кухарку. Но с тех пор как переехал в Лиас, а тем более когда появилась Аннаиса с её учителями и рабыней, у него уходило немало времени просто на то, чтобы организовать быт, раздать поручения, убедиться, что все выполнено, подсчитать и выплатить жалованье…

Сейчас всем этим занимался Ортонар: исходя из надобности, определял обязанности для слуг, по необходимости вносил изменения в их работу, следил за её выполнением. Иннидису теперь достаточно было сказать о своих пожеланиях, чтобы управитель обо всём позаботился, а не отдавать поручения отдельно каждому прислужнику. И хотя изначально он нанимал Ортонара только на время своего отсутствия, сейчас предложил ему остаться на больший срок. К его радости, тот согласился.

Невзирая на то, что благодаря управителю Иннидис мог почти не разговаривать с Ви, о распорядке его дня он знал до безобразия много. Стараясь реже обращаться к парню, он, тем не менее, не раз ловил себя на том, что провожает его взглядом или наблюдает за его действиями. Не то чтобы он следил за ним намеренно — просто так получалось. Ви частенько попадался ему на глаза, когда Иннидис (как сейчас) подходил к окнам мастерской, выходящим в сад, или к окнам своей комнаты, смотрящим на задний двор. А когда он был снаружи, до него иногда долетали слова Ви, обращённые к другим.

Со всеми, даже с Аннаисой и управителем, парень общался довольно непринуждённо, часто улыбался, а порой и смеялся. Но не с Иннидисом. Когда им всё-таки доводилось обмениваться скудными фразами, юноша как будто слегка робел и держался до крайности почтительно. Кажется, после того разговора в каморке внизу он испытывал некоторую неловкость перед господином. С одной стороны, это вызывало у Иннидиса досаду, а с другой, он сам вёл себя как можно более отчужденно и делал всё, чтобы так оно и оставалось.