— Ви, прости-прости меня, пожалуйста! — запричитала она, ластясь к нему, как кошечка, и по-прежнему рыдая. — Я совсем не хотела тебя обидеть. Это мой танец уродливый и безмозглый, а вовсе не ты!

Иннидису подумалось, что её лихорадочные извинения могут напугать Ви даже больше её ругани. Но зря он опасался. Парень не выказал испуга, напротив: склонился к ней, погладил по голове.

— Ну что ты, твой танец был очень красив, госпожа, — произнёс он тёплым мягким голосом, даже не спотыкаясь, в отличие от обыкновения. — Я был очень рад его увидеть. И повороты тоже получатся, просто они новые, а ты волновалась. Но даже несмотря на это они хорошо смотрелись.

— Ты очень добрый, Ви… — всхлипнула девочка.

— Ви, конечно, добрый, — встрял Иннидис, — а вот я все ещё злой. Поэтому ступай к себе, Аннаиса. — Он указал ей на дверь, затем обвёл взглядом слуг. — Вы все можете быть свободны. Благодарю за терпение.

Слуги потянулись к выходу, а девочка воскликнула:

— Но я же извинилась! И Ви на меня не сердится! — она посмотрела в спину парня, уже выходившего из комнаты. — Правда ведь?

— Зато я сержусь, — отрезал Иннидис. — Поэтому сейчас иди к себе.

Больше Аннаиса не спорила и, дождавшись, пока за дверью затихнут шаги слуг, понурившись, вышла.

Захватив лиру, Иннидис отправился наверх, чтобы вернуть её в музыкальную комнату. Но по пути размышлял вовсе не о племяннице, с которой сегодня ещё предстояло поговорить, а о Ви, которому опять удалось его удивить. Парень, оказывается, имел какое-то представление о танцевальных движениях, а ещё отважился дать совет и по-доброму обошёлся с Аннаисой, хотя мог просто отмолчаться, как это зачастую и делал.

К племяннице Иннидис зашёл через час, чтобы, с одной стороны, дать ей время успокоиться, а с другой — успеть поговорить прежде, чем придёт Ветта. Вообще-то разговоры с Аннаисой обычно не давались ему легко, и, когда мог, он с готовностью перекладывал их на её наставницу, но сейчас был не тот случай. Хотя Ветта убедительнее Иннидиса доносила свои мысли, но при нынешней выходке не присутствовала, а значит, девочка наверняка попытается себя выгородить. Её вполне искреннее — он в этом не сомневался — раскаяние перед одним человеком крайне редко мешало её стремлению выставить себя невиновной перед другими.

Девочка встретила его расстроенная, но слезы уже высохли, глаза не были красными, а веки припухлыми. Она полулежала на тахте, обитой тёмно-зелёным бархатом, и крутила в руках потешные монеты — деревянные кругляши с вырезанными на них смешными картинками. При появлении Инндиниса встала.

Комната Аннаисы, пожалуй, была самой изысканной в доме, не считая разве что залы для дружеских пирушек. Вся в нежных, неброских золотисто-зелёных тонах, она словно обрамляла собой яркую красоту подрастающей рыжеволосой девочки. И стала таковой эта комната благодаря усилиям самой Аннаисы, которая изумительно разбиралась в убранстве помещений, в сочетании цветов, материй, различной мебели и комнатных украшений. Хотя, казалось бы, в этом больше должен был понимать Иннидис как художник, но почему-то именно в отношении убранства покоев он никогда не мог с надлежащей ясностью представить, увидеть, охватить пространство целиком, а без этого невозможно создать что-то по-настоящему красивое и утончённое.

Она предложила ему кресло, а сама уселась обратно на тахту напротив, выпрямив спину и чинно сложив руки на коленях: приготовилась выслушивать его назидания. Он опустился рядом с ней (на тахту, не в кресло) и призадумался, с чего бы начать беседу и как.

— Ты очень серьёзно относишься к танцам, Аннаиса, и это, пожалуй, хорошо, — заговорил он наконец. — Но иногда ты настолько погружаешься в это своё занятие, что забываешь обо всем и перестаёшь владеть собой, а это уже никуда не годится.

— Вот не тебе меня в этом упрекать, — проворчала Аннаиса. — Ты сам как увлечёшься какой-нибудь своей статуей, так ни на кого внимания не обращаешь и забываешь обо всех обещаниях. Как тогда, с козлиным мальчиком.

Козлиным мальчиком Аннаиса прозвала гипсовую скульптуру лесного духа в образе юноши с рожками, которую Иннидис делал пару лет назад и которую она никак не могла ему простить. Он тогда слишком увлёкся и напрочь забыл, что должен забрать племянницу из загородного особняка её подруги или отправить за ней кого-то, чтобы потом отвезти к портному. В итоге о девочке позаботились родители её приятельницы, выделив ей повозку и возницу из своих рабов, который и привёз её к дому.

Впрочем, Аннаиса и без всякого «козлиного мальчика» каждый раз пыталась припомнить своему дяде проступки, которые, на её взгляд, походили на те, что совершала она сама. Таким образом она думала отвлечь от себя внимание, перенаправив его на другого. Поначалу ей это удавалось. Потом, конечно, Иннидис сообразил, что и зачем она делает, и перестал поддаваться, но девочка по старой памяти всё равно время от времени пыталась провернуть с ним это.

— Аннаиса, когда я в следующий раз так себя поведу, то выскажешь мне всё, что посчитаешь нужным. Но сегодня мы говорим о тебе. — Убедившись, что прямо сейчас девочка не собирается с этим спорить, он продолжил: — Ты так сильно разозлилась из-за поворотов, что даже не подумала, что мои слуги вообще-то не обязаны смотреть твои танцы. Они ради этого отвлекаются от работы, которую за них никто не выполнит, и тратят время, за которое им никто не заплатит. Да, я думаю, что им нравится и интересно смотреть, как ты танцуешь, однако они вовсе не должны это делать. И уж тем более получать за это оскорбления вместо благодарности. Да ещё такие, будто ты намеренно хотела ударить в больное место.