— Ты бы осторожнее, всё-таки о царе говоришь, — вставил Тиррен.

— Ну, я же не утверждал, будто он намеренно, — фыркнул Мессимот. — И потом, не думаю, что кому-то придёт в голову донести царям о наших невинных пересудах. На то они и цари — первые из вельмож, чтобы их все обсуждали и завидовали. И разве обилие любовников и любовных утех в их жизни дурная тема для разговоров и как-то их унижает? А, Йоссея, Тиррен, Иннидис? — оглядел он всех поочерёдно.

— Напротив, прекрасная тема, — серьёзно ответил Иннидис. — Хорошо обсудить чужие любовные приключения, когда своих нет и не предвидится.

Йоссея, не удержавшись, хихикнула, уловив, что фраза предназначалась Мессимоту. Однако тот не смог бы явно упрекнуть в ней собеседника и открыто оскорбиться, ведь Иннидис всегда мог сказать, что подразумевал этими словами себя. Однако все всё понимали. Толстяк Мессимот давно уже не способен был никого одарить своей страстью, и об этом знали все вельможи Лиаса, и даже до Иннидиса дошли слухи. Всё-таки порою от сплетен был какой-то толк... Хотя, если подумать чуть лучше — опять сплошной вред. Не знай он о бессилии Мессимота, может, и удержался бы от своего замечания. А так…

«Поздравляю, Иннидис, — саркастично обратился он к себе. — Минус один возможный заказчик, плюс один недоброжелатель. Это успех!»

Благо на этом обсуждение иссякло, и после недолгого молчания беседа возобновилась с другой темы: начали обсуждать кифары и у каких мастеров их лучше заказывать. Должно быть, потому, что в середину залы вышли три кифаристки и пять танцовщиц.

Музыка звучала прелестная, танец был хорош, но ничего выдающегося, поэтому Иннидис вновь отвлёкся на Црахоци, раздумывая, как бы ловчее к нему подойти. Художник по-прежнему сидел рядом с Милладорином и Реммиеной, но говорил уже не с ними, а с Ровваном. Да и говорил ли? Црахоци и Ровван много жестикулировали, а слуга, сопровождавший художника, иногда что-то вставлял, и оба внимательно к нему прислушивались. Переводил, может?

И правда, знал ли кто-нибудь из присутствующих тэнджийское наречие? Вряд ли. А Црахоци вовсе не обязан был знать иллиринский. Так что Иннидис только сейчас сообразил, что до сих пор даже не задумывался, как вообще собирается объясняться с тэнджийцем, на каком языке. Однако в любом случае эта минута казалась самой подходящей, чтобы сделать попытку. Потому что Црахоци сейчас худо-бедно взаимодействовал с Ровваном, а Ровван прекрасно знал, что Иннидис здесь ради него, поэтому мог посодействовать.

Захватив с собой кубок с вином и пройдя стороной от танцующих девушек, он приблизился к вельможам. Градоначальник едва посмотрел на него, Реммиена глянула искоса из-под опущенных ресниц и, тонко улыбнувшись, перевела взгляд на танцовщиц, а Ровван встал навстречу и раскинул руки, будто только что его увидел.

— Иннидис, друг мой! — воскликнул он, хотя друзьями они никогда не были, но всегда неплохо общались. — Рад тебя встретить! — Затем вельможа обернулся к Црахоци и его прислужнику. — Это мой друг Иннидис, он скульптор, — сказал он по-иллирински и тут же, усиленно хмурясь и подбирая слова, что-то произнёс на сайхратском — вероятнее всего, то же самое.

Иннидис знал из сайхратского только отдельные слова, и Ровван тоже не был в нём силён. Но слуга Црахоци Ар-Усуи его всё-таки понял и перевёл своему господину на тэнджийский. Теперь стало ясно, как до сих пор объяснялись Ровван и чужеземный художник. Насколько Иннидису было известно, сайхратским наречием в совершенстве владел Милладорин, так что мог бы переводить слуге с иллиринского на сайхратский быстро и точно, а не мучительно вспоминая слова, как Ровван, но, в самом деле, не просить же градоначальника быть переводчиком.

Црахоци Ар-Усуи, выслушав слугу, поднял взгляд на Иннидиса и быстро-быстро закивал, заулыбавшись, кажется, довольно искренне. В его глазах светилась добрая весёлость, которая тут же заставила почувствовать к нему расположение и улыбнуться в ответ. Тэнджиец что-то сказал, что-то длинное и, судя по эмоциональности высказывания, любопытное. Но высказывание это, пройдя через уши и уста слуги-переводчика и Роввана, сократилось до сухого: «Он обучался в Эшмире, в месте, где учат художников. А где или у кого учился Иннидис?»

Услышав ответ (также переданный по цепочке), тэнджиец снова закивал: как выяснилось, он слышал о старом Амелоте, ему даже доводилось видеть парочку его работ, и Амелот, оказывается, тоже учился в Эшмире, только ещё раньше.

Любопытно, что сварливый старик никогда не рассказывал об этом своему ученику.

Под конец этой странной беседы, половина из которой точно осталась не понятой ни одной из сторон, Црахоци вдруг произнёс на ломаном иллиринском:

— На память. Для милый юноша, — и пошарил в поясной сумке, что-то из неё доставая.