Придирчиво оглядев Иннидиса, Аннаиса наконец решила, что он готов. До вечера оставалось ещё чуть больше часа, так что это время девочка посвятила тщательному проговариванию, о чем ему надо узнать, о ком спросить и на чьи наряды обратить внимание.

Когда солнце скатилось к горизонту, Иннидис вскочил на уже подготовленного коня, лучшего из троих — вороного Арзура, и отправился к особняку градоначальника, который возвышался с восточной стороны площади. Особняк этот, возведённый из розового гранита, с колоннами и балюстрадами, обрамлявшими лестницу у входа, больше напоминал дворец — как снаружи, так и изнутри.

Один из рабов забрал у Иннидиса лошадь и увёл в конюшню, другой проводил его внутрь, где уже собрались и прочие гости.

В просторной зале, сейчас зрительно разбитой на несколько частей и освещённой десятками ламп, вдоль стен стояли диваны, кушетки, лежанки и курильницы, промеж которых сновали рабы и слуги, разнося напитки и закуски. У свободной стены помещения, украшенной барельефом, на коротких скамьях и низких табуретах сидели кифаристы и флейтисты, наигрывая тихую мелодию — такую, чтобы услаждала слух, но не мешала беседам. Середина залы пустовала — следовало предположить, что позже здесь будут выступать лицедеи, поэты и танцовщики. Большая часть мест вокруг была занята — похоже, празднество уже началось, Иннидис немного опоздал, — однако некоторые оставались свободны. Высокий раб, который привёл его сюда, с почтением указал на тахту в той части залы, которая даже не слишком-то далеко находилась от градоначальника и его жены.

Седовласый Милладорин и юная Реммиена уже были здесь, возлежали на кушетках, обтянутых пепельно-розовым бархатом, и о чем-то беседовали друг с другом и с приближенными вельможами, одним из которых был Ровван. Завидев Иннидиса, мужчина помахал ему рукой, а госпожа Реммиена, проследив за его взглядом, благосклонно кивнула и улыбнулась. Иннидис не понимал, чем заслужил её расположение, однако именно благодаря ему он и оказался на этом празднике.

Поклонившись в ответ всем троим, он наконец уселся на предложенное место, поздоровался с сидящими рядом и, приняв из рук прислужника кубок с вином, принялся рассматривать гостей, выискивая глазами кого-то, кто мог бы быть Црахоци Ар-Усуи. Увы, он понятия не имел, как выглядят и одеваются тэнджийцы, поэтому просто искал кого-то, кто не похож на иллиринца, но пока безуспешно.

Решив, что чужестранец просто-напросто ещё не пришёл, Иннидис снова переключил внимание на Реммиену, вспомнив, что обещал Аннаисе в подробностях рассмотреть её наряд. Он старался не пялиться слишком откровенно, но от этого сложно было удержаться, ведь эта на удивление красивая женщина так и притягивала взгляд. Взгляд художника, разумеется, а не мужчины.

Одетая в ниспадающее мягкими складками платье из голубого шёлка, оттеняющее белизну её кожи, с собранными в высокую прическу волосами, открывающими длинную изящную шею, с браслетами из чернёного серебра, обвивающими стройные руки, она затмевала всех в этой зале, а может, и во всем Лиасе. Появившись однажды словно из ниоткуда, сопровождаемая сплетнями и домыслами, Реммиена быстро стала той, кого побаивались, кому завидовали и кем восхищались многие горожане. Иннидис относил себя к последним.

Его догадка о том, что чужестранец Црахоци Ар-Усуи попросту ещё не явился на пир, вскоре подтвердилась. Потому что стоило путешественнику войти, и он сразу его узнал. Не только по облачению, и впрямь не похожему на иллиринское, но и по поведению Милладорина, Реммиены и их приближенных вельмож. Эти высокородные господа поднялись и вышли ему навстречу, приветствуя, а разговоры остальных стали тише: все приглядывались и прислушивались.

Црахоци Ар-Усуи, невысокий мужчина с короткими волосами и уже седой, шёл в сопровождении своего слуги и был одет во что-то напоминавшее длиннополый шелковый кафтан. Нечто отдалённо похожее можно было встретить среди вельмож соседних земель, лежащих западнее, — Антурина, Отерхейна и других. Но у тамошних кафтанов не было настолько широких рукавов и столь длинного подола, да и шили их чаще всего из шерстяного сукна, используя шёлк только как отделку. Одежда же чужестранца была целиком пошита из мерцающего шёлка, сине-зеленого, с выбитыми на нём узорами. Лицо Црахоци Ар-Усуи, бледное, даже сероватое, тонкогубое и тонконосое, не было накрашено, а из украшений присутствовал только перстень и диковинная, вышитая жемчугом крошечная прямоугольная шапочка, которая даже не понятно, как удерживалась на голове.

Милладорин усадил гостя рядом с собой, рабы поднесли ему вино и какую-то рыбную закуску, а беседы вокруг зазвучали с прежним оживлением.

Соседи Иннидиса — тучный пожилой Мессимот, смешливая и совсем молоденькая Йоссея и мужчина по имени Тиррен — тоже вовсю беседовали, порою бросая отдельные вопросы и ему. Иннидис не слишком-то вслушивался, увлечённый сначала разглядыванием Реммиены, а потом тэнджийца, поэтому отвечал коротко, но нельзя сказать, что невежливо или невпопад. Разве что упоминание имени гостя заставило его прислушаться чуть внимательнее.

— Одна из дочерей Црахоци — наложница императора Тэнджи, — говорил Мессимот. — Наверное, потому он и одарил его богатством и приблизил к себе. Хотя, слышал, у императора множество наложниц. Но если эта — любимая, тогда объяснимо, почему именно Црахоци…

Иннидис мысленно вздохнул. Он не жаловал слухи и сплетни вовсе не оттого, что был начисто лишённым любопытства чистоплюем. Как раз наоборот. Они досаждали ему именно потому, что он был довольно любопытен, но предпочитал узнавать что-то о человеке сам, самостоятельно, а не полагаясь на чужие домыслы, искажающие чистоту восприятия. Иначе вот так вот знакомишься с кем-то, о ком ещё не должно сложиться никакого мнения и впечатления, а впереди, возможно, лежит захватывающий путь узнавания, но в голове всплывают услышанные когда-то сплетни. Тогда невольно возникают какие-то выводы прежде, чем даже начинается разговор. Вот как сейчас, с Црахоци Ар-Усуи. Ведь Иннидис вообще-то никогда не видел его работ воочию, только читал о них и смотрел схематичные срисовки, а теперь против воли подумал, что известность и богатство этого человека могли быть связаны вовсе не с даром художника. Обычно подобная предвзятость спустя время разрушается, но только если с незнакомцем завязывается хоть какое-то общение. А если нет? В этом случае герой сплетен навсегда остаётся тем, кем, возможно, не является.

Пересуды его соседей меж тем не утихали, но Иннидис уже перестал сосредотачивать на них внимание, хотя, несомненно, слова долетали до его ушей.

— …Можно подумать, у наших меньше.

— Да, у нынешних властителей и не разберёшь, сколько и кого. Ни за что не угадаешь, — важно рассуждал тучный Мессимот. — Прежняя владычица всё-таки никогда не привечала одновременно двоих или нескольких. И её любимцы хотя бы поимённо известны.

— Я знаю только о последних…

— Просто ты ещё слишком молода и во времена предыдущих была совсем девочкой, — покровительственно улыбнулся Мессимот. — А я так всех помню, падка она была на красавцев, ой, падка! Чужеземец Тхааду, потом Ламмейлан-воитель, потом сладкоголосый Виури, гордец Краммис Инерра, прелестник Вильдэрин, а потом, наконец, и Аданэй Кханейри, который, как поговаривают, её и погубил.