Строгая Ветта прервала её:

— Если ты собираешься бывать в благородных домах, милая Аннаиса, то тебе стоит отучиться вскакивать с места вот так и набрасываться на людей. Свои восторги можно выразить куда более изысканно. Если, конечно, ты и правда хочешь быть желанной гостьей, а не той, которую всего лишь терпят. Вспомни Тарриону…

— Не надо о ней к ночи, — сморщила нос Аннаиса и уселась обратно.

Иннидис о некой Таррионе знал только, что она неряшливая женщина, которая постоянно напрашивается на все праздники и приёмы и которой сложно отказать: и потому, что она знатная, и потому, что очень уж настойчивая. И даже это он услышал от Аннаисы, обычно подхватывающей все новости и сплетни, а не узнал сам.

— Но из тебя, дядя Инни, мы всё равно завтра сделаем настоящего вельможу, — понизив голос, всё-таки не удержалась племянница от ещё одного замечания.

Под «сделаем настоящего вельможу» подразумевалось, что Аннаиса обязательно проследит, насколько изысканно он оделся, достаточно ли на нём золота и так ли красива причёска, как должна быть.

Девочка постоянно сетовала, что Иннидис, на её взгляд, слишком мало внимания уделяет своему внешнему виду. Отчасти это и впрямь было так: большинство знатных иллиринцев проводили перед зеркалом куда больше времени, чем он, и располагали прислугой, которая помогала им одеваться и причёсываться. Иннидису же вечно не хватало на это терпения, да и, если по правде, он попросту ленился. Он и празднества с пирами посещал так редко всё из той же лености и потому, что они отнимали время. Зачем терять целый вечер в малоинтересных беседах, когда можно провести его в мастерской, с друзьями в тесном кругу или же просто прогуливаясь: во время прогулок в голову зачастую приходят любопытные мысли и идеи.

Пожалуй, именно в этом пряталась основная причина, по которой года полтора назад они с Уттасом распрощались. Этот яркий, весёлый, никогда не унывающий человек-праздник, притягивавший к себе своим жизнелюбием, просто обожал приёмы, пиршества, торжества, да и просто дружеские попойки. И в первые месяцы Иннидис с готовностью разделял их с ним, пока не обнаружил, что сильно устаёт от этого множества людей и неумолкающей музыки, соединённой с гвалтом разговоров и переливами смеха, от нескончаемых возлияний и бесконечных сплетен, которые он толком не слушает, но которые всегда присутствуют фоном. В тот период он начал только одну скульптуру, крайне неудачную, и ту не закончил. Когда же стал чаще отказываться от шумных развлечений и проводить вечернее время в саду, на берегу Тиусы или попросту дома, то Уттас поначалу присоединялся к нему, однако явно скучал. Тишина и спокойствие никогда не были ему по нраву. В итоге видеться они начали все реже и реже, пока не перестали совсем. Оба об этом не пожалели, а потом Уттас и вовсе переехал жить поближе к столице, в Зиран-Бадис.

Аннаису его отъезд, впрочем, огорчил: она просто обожала весёлого друга своего дяди и могла бы часами обсуждать с ним все городские слухи и сплетни. Но Зиран-Бадис, несомненно, подходил Уттасу для жизни куда лучше провинциального Лиаса, где кроме площади и домов знати больше и смотреть было не на что. По-настоящему же значимыми событиями считались либо не столь уж частые приёмы у градоначальника или важных вельмож вроде Роввана Саттериса, либо недолгие, едва ли не случайные визиты известных людей вроде Црахоци Ар-Усуи. От недавнего посещения царя Адданэя город и вовсе всё ещё не мог отойти, хотя минул уже не один месяц.

— Не волнуйся, Аннаиса, — успокоил её Иннидис, — завтра я отдам себя в полное твоё распоряжение. В конце концов, в этот раз я сам заинтересован создать о себе наилучшее впечатление. Там будет Црахоци Ар-Усуи, и я бы с удовольствием с ним пообщался.

— Это какой-то путешественник, да? — нахмурилась, припоминая, Аннаиса. — Или художник?

— И то и другое. Он объездил множество стран, везде интересуясь архитектурой, так что, думаю, он может поведать много интересного и полезного. Не знаю, правда, что он за человек и захочет ли это делать. Вот завтра и выясню.

— Я слышала, — сказала Ветта, — что там, в Тэнджи, он построил самую высокую в мире башню, а на её вершине установил огромное изваяние тэнджийского императора с каменным факелом в руках. И что в праздничные и особые дни года в этом факеле разжигают огонь, который виден со всех окраин империи.

— Ну, насчёт окраин империи не уверен, а с любых окраин тамошней столицы — наверняка. Если, конечно, то, что рассказывают, правда.

Остаток ужина провели, делясь своими догадками и познаниями, довольно скудными, о таинственной заморской империи Тэнджи, о которой и впрямь было известно немногое: путешественники оттуда добирались до Иллирина крайне редко, а чтобы кто-то из иллиринцев побывал там, Иннидис и вовсе не слышал. Говорили в основном он и Ветта, Аннаиса слушала, а Хатхиши о чем-то задумалась, поигрывая глазастым оберегом, свисающим с шеи, и отрешённо глядя перед собой.

После ужина Ветта засобиралась домой и быстро ушла. Врачевательница же с Аннаисой вышли из-за стола, подвинули ближе к себе стойку с жировыми лампами, посбрасывали на ковёр подушки с дивана и уселись на них друг напротив друга, оставив между собой обширное пространство. Там Хатхиши разложила большое льняное полотно с вышитыми на нём разноцветными кругами, придавив его по четырём углам каменными грузиками. Следом достала из мешочка плоские деревянные кругляши размером с монету, также выкрашенные в жёлтый, красный и синий цвета с выбитыми на обеих сторонах символами.

Хатхиши посмотрела на Иннидиса вопросительно, и он отрицательно мотнул головой: сегодня желания играть не было. Тогда женщина отложила в сторону красные кругляши, оставив только жёлтые и синие. Теперь она и девочка должны были поочередно кидать кости, а потом, в зависимости от того, что выпало, метать деревянные кругляши на вышитые круги соответствующего цвета. Засчитывались только те, которые попадали точно в границы, а их «цена» определялась выбитыми на них символами. Угодившие же на свободное поле или на круг не своего цвета уходили сопернику.