— Похоже, ты угадал. А где сейчас твой брат? — Мори никогда прежде не говорил о нём.

— Так там же, — осклабился слуга. — В деревне, с матушкой и другими. Сейчас-то он в порядке уже, это раньше, по отрочеству, безумствовал и в трясучку впадал.

— Понятно, Мори. Ещё раз спасибо тебе.

Слуга склонил голову, принимая благодарность, и вернулся к виноградному кусту, который подвязывал, а Иннидис снова занялся скульптурой. Но ничего толкового не выходило: случившееся изгнало из него все спокойствие и воодушевление, и работа тянулась мучительно. В итоге он решил не страдать зря, а отложить своё занятие на завтрашнее утро. Сейчас же лучше пойти и посидеть над недавно раздобытым трактатом «О понимании драгоценных камней, благородных металлов и придании им формы». Может, всё-таки удастся разобраться, как Црахоци Ар-Усуи умудряется ваять настолько крошечные, но сложные и реалистичные фигурки из неподатливых камней.

Злоключение с собакой не осталось для Ви без последствий. Только-только начавший возвращаться к жизни, он снова перестал выходить на улицу, даже на крыльцо, да и из своей комнаты показывался куда реже, чем в предыдущие две недели, зачастую даже пропуская обеды и ужины. Чисира снова убиралась в одиночку, снова приносила ему еду, а парень снова всего боялся. В этот раз даже ей не удалось успокоить его и убедить, что ему ничего не угрожает.

Иннидис ругал за это себя. Мог бы и догадаться, чем обернётся встреча Ви с собакой, и предупредить всех, чтобы ни в коем случае не выпускали овчарок с заднего двора и не подпускали туда самого Ви. Ведь он видел следы покусов на его коже. Конечно, можно успокаивать себя мыслью, что это могли быть укусы диких животных, но к чему лукавство. Учитывая, где парень ещё совсем недавно находился, совершенно ясно, что отметины оставили стерегущие рабов псы.

Поздним вечером Иннидис сидел у себя в мастерской и под светом жировых ламп то читал трактат «О понимании драгоценных камней…», то в который уже раз вглядывался в свои первые пробы высечь что-то сносное из маленьких кусочков горного хрусталя и сердолика. Получались простые грубоватые фигурки, начисто лишённые изящества. Человеку несведущему они, скорее всего, показались бы прелестными, но сам-то он видел, что они никуда не годятся. Он злился, раздражался, бросая недоделанные заготовки в сторону, и возвращался к чтению трактата.

Увы, слова не могли передать знание так же точно, как передал бы пример мастера-наставника, и Иннидис все чаще мечтал о поездке в Эшмир, в то чудесное место, где обучают художников. Ведь если сейчас он не понимал, как создавать настоящие, но крошечные скульптуры из маленьких кусочков камней, то чего ещё он не знает и не понимает? И сколь многое мог бы ещё узнать! Амелот, его учитель, к сожалению, не успел передать ему всего, что знал и умел сам, — слишком старый, он умер прежде, чем Иннидис полностью завершил обучение.

Однако поездку в далёкий Эшмир, за море, на срок самое меньшее в полгода, а то и год, Иннидис вряд ли мог себе позволить. Ну или мог, но с огромным трудом. Ведь это значило бы потратить значительную сумму на саму поездку, на обучение и жизнь в незнакомой чужой стране, продолжая при этом содержать дом и домочадцев, для чего пришлось бы нанять хорошего управляющего… Стоит ли оно того или поездке в Эшмир лучше навсегда остаться в мечтах?

Иннидис обнаружил, что уже в четвёртый раз прочитывает одну и ту же строчку, совершенно не вникая в её смысл. Мотнув головой, он все же попытался сосредоточиться на трактате, как вдруг услышал истошные вопли из-за стены.

Большую часть третьего этажа занимала сама мастерская, и рядом с ней находились только две комнаты: зала для дружеских приёмов и гостевая спальня, так что кричал, без сомнения, Ви. Кричал громко и жутко и перебудил бы весь дом, если б жил хотя бы на этаж ниже. Хорошо, что Иннидис поместил его здесь, наверху. Или всё-таки плохо? Это сегодня он задержался в мастерской на ночь глядя и потому услышал крики, а сколько раз до этого парень вот так вот сходил с ума — от приснившихся ли кошмаров или от ужасных воспоминаний?

Схватив со стола лампу, Иннидис вышел из мастерской в коридор. Стучать к Ви не стал, а вошёл сразу. Свет лампы выхватил кровать у небольшого окна, через которое внутрь заглядывал узкий месяц. Ви на ней не было — он лежал на полу подле неё, судорожно вцепившись пальцами в толстую деревянную ножку, одетый в одну короткую тунику, задравшуюся выше бедра. Больше не кричал, только плакал и, кажется, даже не замечал, что уже не один.

Иннидис поставил лампу на сундук у стены и приблизился. Что делать, он не знал, он никогда не оказывался в подобной ситуации, но вспомнил интонации и действия Мори.

— Ви, что случилось? — спросил он негромко. — Тебе приснился кошмар?

Парень не ответил, из его груди вырывались только всхлипы. Иннидис коснулся его рук, с осторожностью разжимая пальцы, вцепившиеся в ножку кровати, и приподнял его, усаживая на ложе. Ему было до безумия жаль этого немощного, запуганного, изуродованного человека, которого колотило так, что он весь вспотел. Ещё ни один из невольников, с кем Иннидису доводилось иметь дело, не попадал к нему в настолько ужасающем состоянии. Даже Чисира, пять лет назад, будучи девочкой, на глазах которой огромный надзиратель забил до смерти мать, всё-таки не была до такой степени не в себе. Да и пострадала всё-таки только её душа, а не душа и тело, как у Ви.