На первом был изображен мужчина, не молодой, одетый во фрак тёмно-синего цвета, с чёрными вьющимися волосами, тронутых сединой на висках. Его тёмные глаза сурово смотрели из-под нависших бровей, да и весь вид его выражал твёрдость и непоколебимость. Вторая картина являла собой портрет молодой девушки, почти девочки. Её серые глаза были полны невыразимой боли и тоски. Изящные руки с тонкими пальцами и запястьями покоились на коленях, слегка сминая лёгкую, светлую ткань платья. На голове, в обрамлении кудрей неповторимого каштанового цвета, отливавшего золотом и медью одновременно, лежала диадема, словно давившая на девушку своей тяжестью. И если мужчина напоминал скалу, которую веками трепали суровые ветра и морские волны, то девушка напоминала легкий предрассветный туман в тот момент, когда он уже покидает землю.

— Это мои отец и мать, — Ида обернулась и увидела Эдмона, который стоял, тоже устремив взгляд на портреты.

— А вот на этом портрете, — он кивнул на овальную раму, висевшую над камином и которую Ида сразу не обратила внимания, — я, когда мне было года три-четыре. Раньше этот портрет висел в моём парижском доме, но я подумал, что ему самое место здесь.

Средняя Воле посмотрела на портрет мальчика. Вокруг бледного личика беспорядочно лежали каштановые локоны, губы плотно, почти обиженно, сжаты. В серых глазах читалось недоверие.

— Ты был серьёзным ребенком, — негромко сказала Ида, отворачиваясь от картин.

— Поводов для радости в моей жизни было мало, — пожал плечами Эдмон и окинул взглядом пустой коридор. Арэ уже мчалась обратно, навстречу хозяину, но почему-то пробежала мимо него и принялась кружить около Иды.

— Кажется, теперь ты ей понравилась, — заметил Эдмон и, видя, что девушка немного сторониться собаки, добавил, — Не бойся, она не укусит. Мой друг — её друг. Да и в людях она разбирается получше нас.

— Не думаю, что возможно делать это лучше вас, — Ида потрепала лохматую голову собаки и снова направилась вслед за её хозяином.

— Тебя, — спокойно поправил Эдмон и добавил, — Ты льстишь мне.

— Не больше, чем ты себе сам, — губы виконтессы Воле тронула слегка холодная улыбка.

— Весьма тонко, — усмехнулся Дюран. Эта женщина подходила ему самому и этому дому, как никто другой, но он из гордости и тщеславия предпочитал ждать белый флаг от города, который не намерен был сдаваться. Впрочем, о мотивах и последствиях своих действий он предпочитал не думать.

Эдмон толкнул одну из дверей, находившуюся в конце коридора, и глазам девушки предстала большая прямоугольная комната, выходившая тремя окнами на фасад дома. Плотные портьеры из кремового бархата, с темной бахромой на сложных, драпированных ламбрекенах, были задернуты и, наверное, даже в самый солнечный день не пропустили бы света. Стены были обиты бледно-желтым шелком со сложным тканым рисунком восемнадцатого века. Весь пол покрывал темный ковёр с длинным ворсом, в котором ноги утопали почти по щиколотку. Возле крайнего окна стоял круглый столик с мраморной столешницей, которую поддерживала ножка, украшенная замысловатым узором. Возле стола стояли два кресла с изогнутыми золотыми ножками и обитые тем же шелком, что и стены. По потолку шел лепной карниз, обозначая место, где был, теперь уже заштукатуренный, плафон. У стены в одном конце комнаты стоял комод, выдержанный в стиле кресел, над которым висела картина с видом скалистых гор в достаточно строгой, немного не соответствовавшей всей комнате, раме. На комоде стояли два бронзовых подсвечника, украшенных маленькими скульптурками Венер или Диан. Рядом с подсвечниками, тоже немного не вписываясь в интерьер, красовалась ваза с букетом алых диких роз. У противоположной стены находилась большая кровать из белого дерева, украшенная позолотой. Над кроватью был роскошный балдахин всё из того же шелка, который, казалось, просто затмевал собой все остальные цвета и ткани в комнате. По обеим сторонам кровати стояли два полукруглых столика на гнутых ножках, тоже украшенные позолотой. Точно напротив кровати находился миниатюрный камин из светлого мрамора с красивым, обтянутым шелком и вышитым экраном, на полке которого красовались позолоченные часы с амурами. И, наконец, завершала всё это изящная банкетка в ногах кровати.

— Впечатляет? — спросил Эдмон, небрежно бросая на кресло свой плащ, и, не дождавшись ответа, продолжил, — Раньше это была комната моей матери. Теперь здесь самонадеянно поселился я.

— Почему самонадеянно? — поинтересовалась Ида исключительно для того, чтобы не создавать ненужных пауз.

— Отец очень берег всё, что с ней было связано и, наверное, если бы мы жили здесь, никому бы не позволял заходить сюда, — ответил Дюран.— Тем более мне. Не знаю, насколько сильно он не любил меня на самом деле, но я ненавидел его всем сердцем.

— И ты не раскаиваешься в этом? — от удивления Ида замерла на месте. Её собственная любовь к родителям не позволяла представить, как можно было ненавидеть тех, кто дал тебе жизнь.

— В своей ненависти — нет, а в том, что не выполнил его последнюю волю и похоронил его в Париже, а не рядом с матерью — да, — спокойно отозвался Дюран. — Сама смерть, как нечто неизбежное и иногда внезапное, мало меня пугает. Да и должна ли она пугать человека, который родился вместе с ней?

— Мне казалось, что в этом случае она должна пугать вас даже больше, чем обычного человека, по той причине, что должны чувствовать её острее.

— Возможно, дело в привычке, — спокойно пояснил Эдмон и девушку снова передернуло от того, как он спокойно говорил о смерти. — Последний вздох моей матери пришёлся на мой первый, и это было единственное мгновение, когда мы существовали на земле вместе. Отец не уставал напоминать мне об этом до самой своей смерти, считая меня убийцей. Разумеется, я смирился с этим фактом и, привыкнув считать себя тем, кто убил родную мать, перестал смотреть на смерть как на что-то необычное. Честно сказать, я не знаю, что на свете более логично и естественно, чем смерть.