— Самокритично, виконтесса, — усмехнулся Дюран. Желала ли она, как и все казаться лучше, чем была на самом деле? Да и можно ли ему было приравнивать её к такому, столь оскорбительному, обобщению, как «все», даже если мотивы её были корыстны? Имел ли он вообще право осуждать её после того, что сделал сам, даже если она лишь желала обладать его состоянием?

Комментарий к Глава 24

*Примешь мою помощь, мой любимый брат?

Итак, вторая сотня позади, а впереди ещё много сюжетных поворотов, страданий и саморазрушения) Спасибо тем, кто всё ещё здесь) Но, к сожалению, в связи с непредвиденными обстоятельствами, автор уходит в отпуск на некоторое время.

========== Глава 25 ==========

Жюли встала с рассветом. Не потому, что проснулась небывало рано, а потому, что не спала всю ночь и понимала, что больше не уснет, даже не смотря на утомление бесконечными переживаниями. Вызвав заспанную Люси, она велела ей помочь с утренним туалетом и затем немедленно убраться. В последнее время старшая Воле частенько пребывала в ужасном расположении духа и потому Люси, поспешила исполнить свои обязанности так быстро, как только могла, и вернуться к досматриванию прерванного сна.

Первый раз за многие годы Жюли видела «Виллу Роз» ещё не проснувшейся, но уже озаренную лучами рассветного солнца. Накинув на плечи тёплую шерстяную шаль она спустилась в столовую и, немного повозившись с закрытой стеклянной дверью, выскользнула в сад. Её тут же окутала холодная свежесть весеннего утра. Жюли остановилась на верхней ступеньке лестницы, которая вела с террасы в сад и окинула взглядом открывавшийся ей пейзаж. Солнце поднималось над Марной, и туман, которым было подернуто всё вокруг, мягко светился словно бы изнутри. Всё было до того безлюдно, умиротворенно и спокойно, что казалось диким. Но созерцание пробуждавшейся природы не принесло Жюли облегчения. Скорее, даже усилило её тревогу, тоску и злость.

Жюли перевела взгляд на небо, которое расчерчивали своими крыльями птицы, и облака, сквозь которые солнечные лучи падали на землю, надеясь, что хотя бы это даст ей несколько минут спокойствия. Но облака, за которыми должна бы была скрываться обитель Господа и ангелов, отчего-то выглядели немного угрожающе.

— Почему всё это происходит с нами? Почему мы? — эти слова сорвались с губ старшей Воле почти неосознанно. Она, казалось, ждала ответа, но небо, в которое она смотрела с такой надеждой, молчало. Молчал и сад, и лес, и луга, покрытые густой травой. Вернее, всё вокруг было наполнено звуками, но ответа на заданный вопрос среди них не было. Простояв на вершине лестницы в бесполезном, тупом ожидании и созерцании весеннего утра ещё около четверти часа, старшая Воле развернулась и, глубоко вздохнув, направилась к двери.

Вернувшись в столовую, Жюли закрыла за собой дверь и в раздумье остановилась напротив длинного стола из красного дерева. Сейчас он был не покрыт скатертью и ей в глаза бросились царапины на лакированной столешнице. И, внезапно, всё в этом доме показалось ей старым, потрёпанным и ничего не стоявшим, а от мысли, что ради этого обветшалого великолепия Ида принесла в жертву самое дорогое, стало ещё более тоскливо и горько. И, словно в продолжение мыслей Жюли, раздался тихий, еле уловимый скрежет ключа в замке и скрип парадной двери. Маркиза де Лондор замерла, словно пригвожденная к месту. Ей хотелось выбежать в холл, упасть перед сестрой на колени, разрыдаться, но она не могла заставить себя даже пошевелить пальцем. Наконец, сделав над собой усилие, Жюли вышла в холл, опираясь руками на мебель и стены.

Ида стояла, опершись ладонью на подоконник, и молча смотрела перед собой. Она быстро повернула голову к сестре, но, казалось, не совсем поняла, кто перед ней. Когда первые минуты оцепенения прошли, Жюли бросилась к ней и прижалась к ее плечу, шепча что-то невнятное. Она глубоко вдыхала и неосознанно отмечала, что платье и волосы Иды пахнут не «Виллой Роз».

— Мне нужно поспать, — глухим шепотом произнесла Ида, отстраняясь от сестры и почему-то направляясь в сторону библиотеки. Ей необходимо было заглянуть в свой кабинет, в свою священную обитель, стены которой дали бы ей сил для того, чтобы подняться на второй этаж, зайти в свою спальню, раздеться, упасть на кровать и пролежать неподвижно несколько часов — Ида прекрасно знала, что не уснет. Да ей и не хотелось сейчас спать, ей хотелось лишь одиночества.

— Ида, ты всегда успеешь сдаться и увидеть, как всё, что ты любила обращается в пепел для того, чтобы не возродится, — скороговоркой заговорила Жюли, бросаясь следом за Идой. — Разве не ты совсем недавно говорила мне, что жизнь ещё не кончена и мы не можем опускать руки?

— Да, жизнь не кончена, — задумчиво произнесла Ида, останавливаясь и оборачиваясь на сестру. — Она просто разрушена.

Старшая Воле замерла и неподвижным взглядом уставилась на Иду. Средняя виконтесса Воле глядела в глаза Жюли, которые были переполнены надеждой, и её сердце больно защемило от того, что сестра верит в неё, а у неё нет сил, чтобы соответствовать образу. Все ждали от неё силы и мужества, а она не обладала ими, лишь создавала видимость. И вот теперь она смотрела в глаза женщины, которая верила в её маску так же свято и непоколебимо, как иные верили в Бога или в его отсутствие. И это означала для неё только одно — она не имела права отказываться от своей роли, она должна была пересиливать себя и из последних сил тащить свой крест на свою Голгофу, зная при этом, что помощи ждать не придется.

Печально, почти театрально, усмехнувшись этим мыслям, средняя Воле оставила застывшую на месте сестру и привычным стремительным шагом пересекла библиотеку, и распахнула дверь в свой кабинет.

— Я не знаю, кто в нашей семье мог бы сравниться с тобой силой и волей, — с завистью и восхищением проговорила Жюли, направляясь вслед за Идой. — Ты всегда добивалась своего и добьешься ещё не раз.

— Ну, я уже добилась одной вещи. «Вилла Роз» наша и будет нашей, — проговорила Ида, останавливаясь около своего стола. Ей было невыносимо от осознания собственного бессилия, когда на неё надеялась беспомощная сестра, было мерзко от того, что ей приходится лгать о том, что она будто бы сильна и притворятся этакой Жанной Д’Арк для своей семьи. Ей хотелось что бы Жюли оставила её или хотя бы прекратила свои, как она считала, ободряющие речи, но оттолкнуть сестру, которая страстно желала помочь и делала это как могла, было бы невежливо.