– Тогда… – Лин выпрямилась, как восклицательный знак. – Тогда получается, что настоящая, первая реакция – любая? Никакая? А справедливый гнев, горькая обида, нежная благодарность – это все наносное?

– Я бы повесился, – без малейшей иронии заметил я. – Нет, я так не думаю. Но новое вызывает именно такой ответ. Ты постоянно строишь вокруг себя мир, а новое событие ставит мир под сомнение. Тебе приходится встраивать его в картину.

– И за те доли секунды, что разбойник удерживал меня на земле, я рисовала себе картину мира? Как и ты, когда Анри тебя окликнул и оскорбил?

– Совершенно верно.

– Философия… – выдохнула Лин. – Хорошо, а есть она, правильная картина?

– О чем я и думаю. Когда выбираю, все правильно и верно, а вот потом, – я потер виски, – ничего хорошего. Куча глупостей за спиной, и пепел знает что впереди.

– Ну уж, – она нагнулась и закинула тлеющую щепку обратно в костер. – Дуэлянты и забияки думают слишком мало, а кое-кто – чересчур много. То у тебя принципы, то они никуда не годятся. Определяйся уже!

Я открыл было рот, чтобы объяснить, как стремление вернуть дом, вступиться за друга, защитить спутницу в конце концов оборачивается обожженными телами и тоскливой пустотой, как вдруг Лин громко чихнула. Потом еще раз.

– Возьми мой плащ, – предложил я. – Или у тебя есть свой?

– Есть, но… – она смущенно поежилась, наклоняясь ближе к костру. – Само высохнет.

Я приподнял бровь. Высохнет – что?

Рассматривать спутницу было неловко, но остаться без огня перед визитом в Галавер мне хотелось еще меньше.

– Лин, если ты заболеешь, о магии придется забыть на неделю, – предостерегающе сказал я. – И тебе, и, возможно, мне.

Она шевельнулась перед огнем, и я заметил, как мокрая блузка облегала тело. Откровенно и… красиво. Этого еще не хватало! Я резко отвернулся.

– Лин, ты собираешься вступать в клуб самоубийц? Ты бы еще в ботинках плавала, честное слово.

– А в чем? – возмутилась Лин. – Я вообще не собралась бы купаться, если бы не Марек со своими дурацкими предостережениями. Мол, возвращайся домой, с магией дело не выгорит, я же тебе добра желаю… После такого одна дорога – в реку. Тут и неглубоко.

Н-да. Похоже, Марек оказался честнее меня.

– Ладно, что уж теперь, – Лин вздохнула. – Закрой глаза, я переоденусь.

Из сумки появилась свежая рубашка. Я закрыл глаза и откинулся на спину, к звездам. Вы так близко, а меня нет. Стать собой, задеть крылом и помчаться наперегонки с падающей звездой…

Нельзя, нельзя, нельзя. Год за годом ответ один: и думать нечего. А итог – трус, который очень хочет доказать себе, что трус – не он. Вот и попадает из переделки в переделку.

Если бы знать, где Драконлор!

А знание так близко… Если только Лин сидит спиной; за столько лет магия должна была проявиться! Один взгляд, я запомню узор, и Галавер меня не дождется.

То, что я собирался сделать, было совершенно непорядочно. Но ни о чем другом я уже не мог думать. Я неслышно повернул голову и приоткрыл глаза.

Рубашка светлой птицей полулежала на траве, спиной к костру, как и ее хозяйка. Мокрая ткань, свернутая и выжатая, лежала рядом. Линины запястья легко проскользнули в рукава, поднимая светлый лен за собой, и я невольно поднял взгляд.

В первую незнакомую секунду меня обожгло, нервно и хлестко. Я глядел на чистые, естественные изгибы лопаток без единой лишней черты, и не знал, что думать.

Затем проснулись мысли другие, вполне определенные. Пепел и дождь! Самому, что ли, сходить окунуться в прохладной водичке? Пока, как говорил дядя, все не накрылось медным колоколом?

Хотя День трех колоколов только через неделю…

Квентин, заткнись.

Лин застегнула рубашку и обернулась. Я не успел отвести взгляд, и несколько мгновений мы озадаченно смотрели друг на друга.

– Пора питаться, – нарушила молчание Лин. – Предадим картофель огню?

– Точнее, неворошенному жару под пеплом, – я начал разгребать угли палкой. – Вино будем пить холодным?

– Ты волшебник, ты и разогревай, – она протянула мне флягу. – Только учти, другой посуды у нас нет.

Я представил, как по руке стекает раскаленный добела металл, и торопливо поставил флягу на землю.

– Рисковать не будем. Я займусь картошкой, а тебе достается честь нанизывать хлеб на прутики.

– Тоже дело, – легко согласилась Лин.

Вскоре мы уже уплетали свежезажаренную ветчину с печеной картошкой. Хлеб подгорел местами, но я все равно не ел ничего вкуснее. Забавно: на ферме всегда было где развести костер, а на кухне – взять овощи и мясо. Почему же мы никогда так не сидели?