– Очнется через пару часов, – пожал плечами Марек, поймав мой взгляд. – Если что, Анри успокоит его еще раз. Мы же не хотим, чтобы де Вельер позвал подмогу, верно?

– Что теперь? – тихо спросила я.

– Принеси связку, – выдохнул Квентин. – В прихожей, в сундуке. Выглядит, как переплетение кожаных ремешков.

– Мне приходилось летать на драконе, – без улыбки кивнул Марек. – Я принесу.

Мы остались вчетвером на каменном дворе, среди колючих кустов и засыхающего плюща. Клонилось к западу солнце; под крышей чирикали воробьи.

Я шагнула к Квентину.

– Тебе стоит переодеться, – с усилием сказал он. – Что-нибудь теплое.

– Квентин… – шепнула я. – Там в доме кровь.

Квентин так резко обернулся к Анри, что из земли рванулся новый ряд огненных побегов.

– Кто? – ледяным тоном спросил он.

– Кровь Марека, если тебе интересно, – Анри не шевельнулся. – Что до женщины, ее бережно усыпили. Она, правда, успела набедокурить.

Квентин чуть расслабился.

– Я переоденусь, – сказала я, но не двинулась с места,

– Окно жалко, – Квентин улыбнулся уголками губ. – Столько воспоминаний…

Он на миг закрыл глаза, и кончики пальцев потянулись ко мне через огненные нити. Я шагнула вперед – и взяла его за руку. Секунда, и мне в пальцы скользнуло что-то круглое.

– Медальон? – прошептала я. – Ты оставил его в мантии, а теперь…

Он кивнул.

– Сохрани его. И возьми с собой дневник.

– Да, – я сжала его пальцы. – Я сейчас вернусь.

– Иди, – шепнул он. – Все хорошо.

Когда я спустилась в прихожую, застегивая плащ, Марек сидел на сундуке, перебирая в руках необычную упряжь из коричневой кожи.

– Подожди одну минуту, – попросил он.

– У нас было несколько часов.

Мне не хотелось с ним говорить и одновременно хотелось сесть рядом с ним, как в роще, у той осины, и говорить без конца. Простить друг друга, понять, сделать вид, что последних дней просто не было, и, может, их правда не станет…

– Я знаю, – вдруг улыбнулся Марек. – Сядь рядом. Пожалуйста.

Я достала из кармана зажигалку. Протянула ему:

– Вот… это твоя. Я ее не заслужила, наверное.

– Заслужила. Ты много чего заслужила… хорошую порку, кстати, тоже, – он вздохнул. – Я вот думаю: если бы Саймон сразу сказал нам, что последнего дракона из рода Кор зовут Квентин? Если бы Квентин сказал Саймону свое имя; не ограничился бы звучным «Кор»? Что было бы? Такая глупая игра – «если бы», и хочется играть в нее без конца, и нельзя…

– Ты хочешь сказать: что было бы, если бы я осталась твоей ученицей?

– Я бы хотел, – он взглянул на меня. – Оставь зажигалку себе, хорошо?

Он встал. Я осталась сидеть.

– Я думала, ты что-то хочешь сказать? – нерешительно и в то же время настойчиво произнесла я.

– Да в общем-то уже все… – Марек улыбнулся. – Ты же меня понимаешь. Идем.

Снаружи за эти несколько минут словно бы сделалось темнее. Неужели уже сумерки? Я оглядела двор. Анри, весь в черном, огненный круг, паутина, Вельер… И похолодела: Квентина не было.

– Идите, – Анри махнул рукой в сторону сада. – Там, за яблонями, лужайка.

Проходя мимо Анри, Марек посмотрел на него каким-то очень понимающим взглядом. Анри де Верг коротко кивнул и отвернулся.

– Он ведь может умереть, правда? – спросила я негромко.

– Запросто.

– Ты так легко это говоришь…

– Я не уверен, что Квентин не свернет мне шею, к примеру. Или себе – и тогда разобьемся мы трое. Мы очень хрупки, Лин. Тебе повезло, что ты не видела насколько.

С яблонь осыпались листья. Один упал мне на плечо, другой застрял у Марека на вязаном рукаве.

– Я в детстве любил гулять по саду, – сказал он, коснувшись рукой ствола. – Особенно осенью. Драконьим летом всегда тихо, в ветвях золото, под ногами шуршат листья, падают на плечи, обволакивают, гладят… Я раньше верил, что, если долго стоишь среди яблонь, сам превращаешься в дерево.

– Скорее, в гору листьев, – невольно улыбнулась я. – А вот и Квентин… ой!

На примятой сухой траве возлежал чужой и неуместный здесь дракон с тусклой чешуей. Темно-алая, с бордовым отливом, она приковывала взгляд, и я вдруг вспомнила о пятне крови на пустой кухне… и заметила, что Марек чуть подволакивает правую ногу.

– Садитесь, – произнес низкий голос, идущий, казалось, из ниоткуда. Разом нахлынули воспоминания: ночная библиотека, молнии в потемневших глазах, шуршащая бумага под рубашкой… растрепанные волосы и теплое дыхание.

Марек болезненно поморщился, обходя Квентина, но набросил связку – ремешки, петли, подобие седла – быстро и ловко. Я села, коснулась ладонью гребня… и вцепилась в него что есть силы: мы взлетели.

Вниз ушли яблони, качнулись и исчезли холмы; перевернулись перед глазами поля. В грудь бил упругий воздух, руки Марека, бесстрастные, как кожаные ремни, лежали на талии. Небо, синее и серое, вдруг оказалось рядом, а еще через минуту слилось с землей, и я поняла, что впервые вижу море. Мы снижались.