— Демофобии у нас лечить умеют. Впрочем, и доводить себя до такого состояния незачем.

— Не рассчитал я свои силы, со мной это бывает.

— Как с русалкой Штольца?

— Именно. Уржумский оказался прав — туристам нечего делать в реальном бою.

— Понял? Поскорей обрадуй наших командиров. Дело в том, что настоящее сражение еще впереди.

— То есть? — Оскар оторвался от своих махатрамных видений и повернулся к ученому.

Выглядел тот ужасно: утомленный, измученный, да и ссутулился так, что казался почти таким же горбуном. Все-таки Михаил Соломонович был уже не в том возрасте, чтобы постоянно работать по ночам.

— То и есть.

Научрук погранотряда в двух словах изложил, в общем-то, нехорошие новости. Рамоизвержение, вызвавшее нашествие демов, было сильнейшим за последние три века, но исследования научной группы позволяют сделать достоверный вывод — это всего лишь увертюра. Приблизительно через месяц надо ждать по-настоящему большое извержение, гиперизвержение, на порядок превышающее по интенсивности состоявшееся. Со всеми вытекающими.

Новость ничуть не изменила рассеянное, благодушное состояние Оскара. Ученый это заметил и понял по-своему:

— Собираешься улететь на Землю до срока очередной здешней заварушки? Понимаю. Я сам бы не прочь. Устал. Ну а что с докладом? Что ты решил: оставлять отряд или все-таки убирать с Эфы? Офицеры нервничают, не понимают, чего ты тянешь.

— Доклад почти закончен, осталось разобраться лишь с нюансами, ведь я должен все обосновать с абсолютной точностью. Дело в том, что любая планетная проблема — это та же Рама, в ней масса аспектов: гуманоидных, политических, военных, культурных, информационных, социальных, в общем, сорок мировых законов в одном киселе.

— Ты мне главное скажи: отряд ликвидируют, границу откроют?

— Не знаю. Это там решат, — Оскар указал пальцем в сторону звезд, — моя работа — объективный отчет.

— Странно, мне при первой встрече показалось, что ты из тех, кто заранее знает ответ на любой вопрос.

— Это только гала все ясно: здесь люди, там демы. На Земле уже давно мыслят по-другому, благодаря гуманоидам там давно нет демофобских настроений.

— Понятно: прогресс не остановить. Но этого я и боюсь. Вы у себя на Земле можете заиграться в терпимость. Наверняка у вас забыли случай с галактикой КНЦ5Б, там в двадцать втором веке демы захватили метапортал и отбросили в средневековье с десяток цивилизаций, а ведь те извержения были не чета нынешним. Уберут политики наш отряд с Эфы, и тогда с демами придется сражаться уже на Земле.

— Не волнуйтесь, решение примут квалифицированные специалисты, а доклад мой будет готов к этому воскресенью.

— К приходу в Дварику звездолета, забирающего почту на Землю?

Оскар утвердительно кивнул, а ученый поднялся:

— Пойду я, что-то тошно мне сегодня смотреть на Раму.

— Постойте, теперь я хочу спросить. Это командование отряда попросило вас поговорить со мной об отчете?

Михаил Соломонович на миг приостановился, но на вопрос не ответил и исчез в темноте.

В палате тяжелораненых можно было хоть из пушки стрелять — никто бы не услышал, но Оскар все равно двигался осторожно и бесшумно. Цветы он доставал из пластмассового ведра, и скоро, когда на каждой тумбочке загорелся букетик, палата повеселела.

В соседней палате лежали идущие на поправку бойцы. Когда Оскар вошел, общий разговор сразу оборвался. Теперь инспектор точно знал, о чем шла беседа. О нем. О его докладе. Отряд был в курсе обещания Оскара до своего отлета ознакомить командование с содержанием отчета, и теперь никто не понимал, чего он тянет. После битвы общее настроение пограничников сдвинулось в определенную сторону. Солдаты и сержантский состав ждали орденов, наград, офицеры — поставок нового вооружения и увеличения финансирования, и все — внимания со стороны земного начальства. Поэтому никто не понимал, почему этот горбун не торопится с инспекционным отчетом. Чего ждать? Но причину своего молчания инспектор объяснять не собирался. Он точно знал: когда прилетит звездолет с Земли, содержимое доклада уж точно никого не заинтересует.

Выплеснув с крыльца воду на розовый куст, Оскар отправился за новой порцией цветов.

— Стой, проклятый дем!

Перед инспектором покачивался отец Афанасий. Руку он держал на кобуре.

— Разрешите пройти.

— Стоять, говорю! — дохнул отец Афанасий перегаром и выхватил пистолет.

Что тут скажешь — таким перегаром лучше не дышать на открытый огонь. После битвы кто-то из пограничников залечивал раны, кто-то восстанавливал психику, а батюшка забросил дело воспитания патриотов вселенной и ушел в запой, долгий, как кругосветное плаванье на подводной лодке.

— Мне твоя постная демовская физиономия давно не нравится. Смотри, если задумал чего, так я по демам не промахиваюсь. Хитрых демов много, — он помахал трехствольным пистолетом перед носом инспектора, — но я всех насквозь вижу. Сеня, друг! Тошно мне, пошли со мной.

Он обнял подошедшего сержанта Острого и потащил за собой. Острый подмигнул Оскару, показав, что торопился ему на выручку, отвел Афанасия в сторонку и усадил на скамью. Тот сразу обмяк и, уже еле ворочая языком, сказал:

— Сеня, ты пойми, самые страшные демы не в Раме, самые страшные демы во мне сидят, в плоти моей грешной. Самый главный бой — со своими демами. Вот я их укрощаю всячески, и чего? Да ничего! Понял, Сеня?