— О, если б это был сон! Я была бы самой счастливой на свете!

Она обмякла и тут же уснула. Теперь перед ним стоял во весь рост двухголовый вопрос о Лоле. Так... значит, завтра вернется Света, вызовет милицию — те начнут искать клофелинщицу. Пальцы на стопке чужие, сапоги на Лоле тоже были чужие, на два размера больше. Вроде не так оно и страшно... если в отношении улик. Эдик собрал рассыпанные деньги, сменил обувь на Лолиных ногах, завел машину. Вскоре чужие сапоги и куртка попали в мусорный бак, откуда их на заре извлекут бомжи; а комок полудрагоценностей упал в один из прудов парка Дружбы — это, считай, навсегда, ибо драгоценности не всплывают. Где-то в отдаленной и сумрачной части ума приподнялся вопрос о чистке прудов и возможном обнаружении блестящей мишуры, но неодолимая лень махнула вялой рукой на этот вопрос; да и что с того, если когда-нибудь найдут? Пускай.

Эдик повез Лолу к себе домой, к своей маме. Маме он что-нибудь скажет в оправдание; в любом случае оставлять Лолу без присмотра было опасно.

Алиби Эдика

Планируя преступление, Эдик загодя вспомнил о Славике — молодом человеке, имеющем разительное сходство с ним. Они в институте не раз этим пользовались для обмана преподавателей и в водевильных розыгрышах на вечеринках. Эдик разыскал Славика и предложил ему провести вечер в кафе «Улыбка» в компании какой-нибудь милашки невысокого роста. Дату Эдик объявит за несколько дней.

Славик резонно спросил: зачем? Эдик сослался на желание развестись. Несносная жена травмирует его необоснованной ревностью; так вот: пусть она получит увесистый повод и подаст на законный развод.

— Но ты можешь сам подать на развод! — пытался понять Славик.

— Я в это время буду в другом месте с другой девушкой — с моей невестой, которую мне приходится прятать от мегеры-жены, — неясно пояснил Эдик.

— Ну, я не понимаю... ты хочешь направить какой-то риск в мою сторону?

— Риска нет. Есть борьба за личное счастье. Я оплачу твои расходы и прибавлю сто евриков премии. Только усы тебе придется сбрить. И постригись покороче: видишь, как у меня?

— Ну... ладно, я не против. — Славик всегда был покладистым парнем.

— Вот и отлично. Через два-три дня после оговоренного ужина я без каких-либо перезвонов приеду к тебе на работу, отдам гонорар и заберу свой рыжий пиджак, в котором ты пойдешь в кафе. Вот он, держи и не забудь надеть. Тогда же ты расскажешь мне, как прошел ужин, причем с максимальными подробностями: что исполнял оркестр, кто тебя обслуживал и т. п. Ты должен запомнить как можно больше мелочей.

— Тебе нужно алиби! — воскликнул Славик.

— Пусть будет так. Я готовлюсь не просто к разводу, а к большому суду, и у меня есть свой сценарий. Не стану тебя посвящать, не взыщи. Ну что, по рукам?

— Да, только на ужин ты мне дай деньги сейчас. Мало ли, сколько там чего стоит!

— Возьми двести евро. Этого хватит, даже если девушка будет голодной. И сними с пальца обручальное кольцо: у тебя должны быть мои приметы. Свой телефон я в целях конспирации пока тебе не даю.

— Ты и раньше был партизаном, — с осторожным восхищением произнес Славик, немного располневший и уже не слишком похожий на Эдика.

Света в ночь убийства ее мужа

Выйдя на улицу, она пошла к Наталье Петровне. От своей холодной жизни Света обычно отдыхала у Саныча или у Натальи Петровны, мамы своей школьной подруги Ольги. Недавно Оля переехала с мужем в Питер, и Наталья Петровна осталась одна. Свету она принимала с удовольствием и отчасти переносила на нее свою тоску по дочери. Конечно, разговоры в последние времена велись уже не те. Света рассказывать о своей жизни и вовсе разучилась.

В этот вечер ее визит к доброй женщине служил всего лишь продолжением алиби. По дороге она злобно дергала собаку. Вокруг себя ничего не видела, кроме блуждающих в темноте окон. Сан Саныч как-то сказал ей, что грех — это порция смерти, выпитая наяву. Она тогда не поверила, не задумалась.

Опять же для алиби она пожаловалась Наталье Петровне на мужа, дескать, пьет и домой девок таскает.

— И сегодня позвонил из офиса уже навеселе. Посмотрите! — показала синяк на плече; женщина всплеснула руками. — Я даже боюсь идти домой, — дожала тему Света.

— А ты оставайся, Светочка, у меня. Утро вечера мудреней.

Света смотрела на хозяйку, слушала ее слова и, сама того не осознавая, завидовала ей. Ровная, тихая внутренняя радость Натальи Петровны стоила всех на свете любовников с их машинами и квартирами. «И как Наталья Петровна умудрилась ни во что не вляпаться?!»

От нервного напряжения стали слипаться глаза. Растроганная хозяйка подробно рассказывала о том, как живется дочке в Питере, но заметила, что Света не слушает.

— Ложись, Светик, на диване, а твою собачку я сейчас покормлю и в коридоре оставлю. Авось она уснет на новом-то месте. Ты не простыла часом?