— Я полагаю, убийств и злодеяний будет со временем больше, потому что мы воспитываем себя словами, речью, а добрых слов становится меньше, циничных и злых — больше. Конечно, у этого явления тоже есть причина. Она заключается в том, что мы недовольны своей жизнью, мы недовольны тем миром, который упорно и бездумно создаем, повинуясь жадности. Мы озабочены вещами, мы исповедуем культ вещей и денег, при этом игнорируя свой внутренний мир. Мы просто не знаем, что в нем находится, мы не знаем, кто внутри нас обитает. Мы даже не помним, что этот мир, то есть еще один, у нас есть. Наверно, это должен быть самый важный для нас мир, но все наше внимание вывернулось наружу.

— Светка, ты зачем собаку сервелатом кормишь?! — сурово окликнула юную гостью Вика.

Услышав грубый окрик, Света побледнела и замерла, а до этого брала с блюда кружочки сервелата и отдавала под столом сеттеру.

— Я отдаю свою колбасу. Если на этом столе есть несколько кусочков моих, то я вправе распорядиться ими по-своему.

— Какая юная и уже какая глупая! — Леня хлопнул себя по колену и деланно рассмеялся.

Кроме хозяина, они все ее недолюбливали. Мужчины за дразнящую красоту, в середине которой расчетливость и бесчеловечность (так они ее воспринимали). Вика — за бесчестное преимущество юности, а также за то, что мужчины не могут не видеть ее красоты и, стало быть, не могут (в этом женщины уверены) не реагировать на нее интимным интересом.

— Света, ты не зря два курса проучилась на юридическом! — сказала Вика. — Ты формалистка.

— Саныч, тебе колбасу жалко? Что они ко мне пристали?! — Света вдруг оказалась на пороге рыданий.

Он ее не узнавал. Что-то с ней происходило, доселе неведомое. Он заметил, что она дрожит.

— Ребята, оставьте Свету в покое! — попросил настойчиво.

Однако Леня был склонен заступиться не за гостью, а за хозяина и его колбасу.

— Светлана, ты сама подумай, если бы наш юбиляр заранее знал о том, что колбаса пойдет собаке, он бы не покупал ее. Вот в чем суть.

Света встала и вышла на кухню; Леня возвысил и направил туда свой зычный голос:

— У каждой вещи есть еще духовный смысл. В данном случае, в этой колбасе заключается симпатия и уважение Саныча ко всем нам. К нам, а не к твоей собаке. Чуешь разницу? Ты подошла к вопросу формально, а он душевно. Поэтому он купил колбасу, которая для школьного учителя, быть может, дороговата. Ради нас купил. Ты слышишь меня, Света?

Она вернулась из кухни, вернее, ворвалась — ноздри раздуты, глаза лихорадочно горят. В ее голосе истерика:

— Что вы ко мне пристали?! Куплю я ему колбасу. Килограмм!

— Да он обойдется без твоего килограмма, — с ответной злобой произнесла Вика.

Но Света не расслышала, потому что быстро накинула куртку и хлопнула дверью.

— Что это с ней? — удивились все.

На ее месте на столе осталась большая пепельница, полная окурков.

Хозяин дома ощутил досаду и неловкость за эту ссору. Но больше всего его тревожило нечто необъяснимое в поведении Светланы.

Никто из присутствующих, кроме Светы, не мог знать, что в этот вечер в ее доме совершалось убийство ее мужа.

Муж Светы. И край мордочки Эдика

Ему недавно исполнилось тридцать три. Они поженились три года назад, когда ей стукнуло карточное число лет: двадцать один. Тогда она перешла на третий курс юридического института и по настоянию мужа бросила учебу. В общем, хорошо, если жена юрист (свой человек в чужой команде), но он ревновал ее к обществу, в которое сам не был вхож. Ревновал сексуально, потому как Света не была с ним счастлива; и ревновал духовно, потому что не знал ее интересов; ему казалось, что в дом входит вырезка из неизвестного ему мира.

Она приняла его ультиматум и бросила учебу — во-первых, потому что ей надоели занудные и порой страшные предметы, а во-вторых, потому что поверила в социальный успех своего могучего, недалекого, смелого и самоуверенного Жоры.

Через два года картина семейной жизни обрисовалась иначе. Георгий Алексеевич Тягунов жил втемную, скрывая от нее свои занятия и способ добывания денег. Он выпускал питьевую воду, но к этому делу что-то нечистоплотное припуталось. Также он скрывал от нее свои свободные вечера. Она знала, что муж — юбочник, и это пристрастие в нем росло, ибо он охладел к жене из-за ее нарочитой постельной бестактности. Она почти наверняка знала о его изменах, но как-то и не ревновала, хотя могла бы: все-таки муж — это собственность, а собственность жалко уступать какой-нибудь бабе-липучке. Но ее в перспективе устраивал развод. Пусть гуляет. Она тоже не монашка.

Георгий Тягунов с некоторого времени стал приходить домой в тяжелом опьянении. Или, сославшись на опьянение, вовсе ночевать не приходил. Лицом обрюзг, характером посуровел: ни комплимента, ни ласки... конечно, не очень-то и хотелось, но все же не мешало бы для климата и ради соблюдения мужских традиций. Мужлан, вот какое слово ему теперь подходило. Товарищи по работе прозвали его за умение пить сутками — Огнедышащим.

Его что-то угнетало, у него душа чесалась, ему хотелось рычать, как медведю-шатуну. Но Света не пыталась проникнуть в его жизнь, просто в силу того, что не испытывала к нему сочувствия. Года через два она осознала, что их ничто не связывает, кроме зарождающейся привычки к насилию с его стороны и страха — с ее. Однажды она как бы между прочим заговорила с ним о разводе. Он вмиг набряк лицом и сквозь стиснутые челюсти процедил короткое «убью». Она поверила: убьет. И если поймает на измене, убьет; и вообще, как-нибудь напьется, посмотрит на нее медвежьим взором и убьет. Впрочем, есть за что. Надо что-то придумать.