Перед самым сном, когда часы на стене прозвонили полночь, она позвонила Эдику на новый номер — долго вслушивалась. Каждый гудок был как нож: вонзили — вытащили, вонзили — вытащили. Напрасно ждала, стиснув сердце: ответа не было. (Эдик тогда уже вышел на зов Лолы, оставив телефон в машине.)

Колыбельная

Мама Эдика все-таки услышала их приход и вышла в коридор.

— Кто она? — спросила, не сильно стесняясь присутствия гостьи.

— Знакомая, — ответил Эдик. — У нее неприятная история, девушке требуется отдых. Иди спать, мама.

— Она похожа на проститутку, — прошептала мама, ближе придвинувшись к сыну.

— Ты недалека от истины, только не выкидывать же ее из окна. Пусть ляжет на папином диване. Постели ей, пожалуйста.

— Ты очень плохо выглядишь. Пил? Я сегодня по телефону услышала новый термин о спаивании населения — упийство. Меткое словцо, правда? — Она поджала губы и склонила голову набок (получилось почти как у Жоры).

— Да, очень меткое слово. Иди спи, и никому ни слова, а то бедной девушке влетит. Покойной ночи! Нет, лучше говорить спокойной — спокойной ночи!

Когда ложился, вспомнил про Свету, но за то, что она не принимала участия в его убойных страданиях, Эдик не позвонил ей: пусть тоже мучается.

Закрыл глаза и увидел ползущего к нему Жору. Открыл — в темной комнате лоснились давно знакомые предметы; сейчас они приняли отчужденный или осуждающий вид. Некоторые предметы были почему-то черней темноты. Он закрыл глаза — Жора опять полз навстречу. Открыл и посмотрел в окно. Там висела мутная тьма; в ее разрывах чуть дрожали мелкие звезды, совершенно никому не нужные, как металлическая пыль в небесах. «А ну вас всех!» Он встал, достал из папиной тумбочки бутылку. Папа умер два года назад, он тоже покойник, он уже два года находится где-то среди покойников, только умер он в больнице, это хорошо; впрочем, неизвестно, что с ним делали врачи. Они не пугали его, не травили, не мучили? Эдик надеялся, что нет. Из его тумбочки, пропахшей душистым табаком, Эдик достал бутылку виски, изрядно отпил из горлышка... еще отпил, потом лег. Зажмурился крепко. Жмурки... жмурики.

Милый Эдик

Светин любовник Эдуард Сатин в меру хитрости трудился коммерческим директором в компании, которая поставляла в Россию кафель. В начале девяностых дело приобрело размах, потом случился значительный срыв, но к две тысячи второму году продажи опять выросли, и в две тысячи восьмом коммерческий директор компании «Три тюльпана» был бы всем на свете доволен, если бы довольство было доступно азартному, самолюбивому человеку. Но как же быть ему довольным, если генеральный директор кафельной фирмы Валера Смальцев зарабатывал еще больше, в роскошные командировки ездил чаще и держался с Эдиком уже не на приятельской ноге, а барственно, особенно в присутствии посторонних. Есть такой плебейский способ самовозвышения — через унижение других. Нормальный человек, когда подходишь к его машине, дверку открывает и вылезает оттуда. Валера Смальцев окно кнопочкой опускает и даже пальцы не высовывает. Ты к нему наклоняешься, словно в билетную кассу. Недавно Эдик поймал себя на том, что после такого разговора у него челюсти слегка онемели — явление, должно быть, знакомое китайцу, говорящему с мандарином или партийным боссом. В печени поднялся жар. «Да что бы ты один сделал?! В каких машинах и куда бы ездил, прохвост?» — воскликнул про себя Эдик. Поговорить откровенно со Смальцевым, напомнить о своих заслугах, а также о правилах товарищества момент все не выдавался.

Начинали они вместе и вместе это дело придумали, за пивным столом. Голова Смальцева тогда не вмещала проблем, и в глазах его не было света, будущее казалось Валерию Дмитриевичу темным. Но Эдик сел с ним рядом и взялся уговаривать. Он умолял Смальцева бросить науку и пойти на торговую биржу брокером. Удалось. И зацепились ребята за денежную ниточку, потянули. Разве не так было? Зачем Смальцев это забыл? Эдик переживал обиду сильно, как измену. «Я тебе припомню!»

Сам Эдуард Сатин за время коммерческой деятельности тоже изменился: потерял сердечность, освоил цинизм, как изучают роль, в которую затем входят навсегда. С другими он поступал так же, как Смальцев поступал с ним, то есть использовал в своих интересах. Но себе он такой подход прощал, а Смальцеву нет. Все же Эдуард Сатин один во вселенной, и здесь следует проявлять человечность в порядке эксклюзива.

Как раз в период охлаждения отношений между руководителями кафельной фирмы Эдик увлекся Светой Кирюшиной. Время его жизни сгустилось. Жена Эдика в его жизнь добавляла своей гущи. Узнав об очередной его измене, она решительно потребовала развода и приобретения отдельной для себя квартиры. Грозила скандалами, судом, ребенком, доносами в налоговые органы... Эдик пришел одолжиться к своему бывшему другу и ныне генеральному директору Смальцеву. Тот выслушал рассказ о семейной драме, покрутил головой, хмыкнул:

— Ты можешь взять кредит в банке. Ты ведь состоятельный человек.

— В банке? — Эдик поперхнулся. — Под бешеные проценты?! Валера, одолжи мне сто тысяч евро на один год. По старой дружбе! Неужели откажешь?

— А ты куда свои деньги дел?

— Купил землю под Москвой по твоему совету.

— Продай.

— Да ты что! Дело только разворачивается!

— Когда я советовал, ты не говорил о семейных проблемах. В годину семейных проблем советы бесполезны и за дела браться не стоит.

— Не могу продать: у меня круговые обязательства! Я не просто доход потеряю, я врагов наживу.

— Могу дать тебе заем на условиях кредитных процентов: шестнадцать годовых, это минимум.

— Ты спятил, Валера!

— Нет, Эдуард. Позвони по кредитным банкам, узнай, какие у них ставки.

— В кредитных банках у меня не друзья работают!

— У денег вообще нет друзей, Эдик. Ты же не сочувствия просишь, ты просишь денег. И я должен тебе сказать, что не по чину твоей жене квартира за сто тысяч.