— Федя, ты меня обманул.

Федор вскидывает голову с подушки. Виктория укладывает его обратно.

— Не перебивай, пожалуйста. Ты приехал на месяц раньше, а не в тот день, когда мы встретились с тобой. И хотя я сделала вид, что поверила тебе, но это не так. Ты живешь за счет женщин. Мне неприятно это говорить, но твое природное спокойствие я приняла за стеснительность и юношескую чистоту. И обманулась.

— Разве нам плохо было? — сквозь сон спрашивает Федор. Он не стал ее разубеждать. К чему? Она сама наглядный пример собственных утверждений. Федору спать хочется.

— Разговор не об этом, — гнет свою линию Виктория, — разговор о другом. Пойми, ты поставил перед собой низкую жизненную планку. У тебя нет достойной человека-личности цели. Заработать на нас, на женщинах, торгуя своим телом, занятие недостойное настоящего мужчины. Ты мужчина-куртизанка.

— Я хоть раз о деньгах упомянул? — спокойно спросил Федор, приоткрывая глаза.

— Не просил, но жил за мой счет.

Ее слова начали пронимать Федора. Виктория была права. Но чья бы корова мычала...

— А ты живешь за счет своего мужа и везешь ему в подарок огромнейшие рога. Я ведь тебе ни слова упрека никогда не сказал. И не я вышел в то утро на охоту, а ты. Прости, мы квиты, я спать очень хочу.

Она снова начала говорить. Федор обнял ее одной рукой, а второй надвинул себе на голову подушку. Тщетно. Слова ее жгли.

— Долг перед собою... Надо сделать не только тело, но душу и ум... Профессия должна быть достойная... Образование... получить.... Жизнь пройдет, с чем останешься?.. А вдруг в один день муж чей-нибудь тебя покалечит?.. Федя!.. Ты хоть слышишь, что я говорю?

Он поднял голову. Обрывки фраз занозили его мятущуюся чувствительную душу. Житейский панцирь еще не совсем окостенел. Федор прижался к ее телу.

— Я сам все время мучаюсь, а ты мне соль на рану сыплешь. Да, ты мне как женщина нравишься. Я всю жизнь мечтал о такой. И никого у меня здесь не было до тебя. Никого я в эту квартиру не приводил, ты одна мне свет и отрада. Ты первая переступила порог. Можешь не верить или смеяться.

У Федора мелькнула шальная мысль, что Виктория преследует определенную цель, которую боится или не хочет высказать.

— Федя! Почему, ты думаешь, я затеяла этот разговор. Мне не понравилось твое поведение в ресторане у кавказца. Одно сомнение у меня наложилось на другое. Я допускаю, что ты не жиголо, но тогда получается, что ты вор. А я у тебя все эти дни была естественным прикрытием. Почему толстяк уверял, что у него пропали деньги? Ведь кроме тебя и официанта к этой компании никто не подходил. Ты ведь не куришь, а взял у меня сигареты и подошел к ним. Зачем? Разве у меня зажигалки не было? А потом у них пропали деньги.

Федор хотел сказать, что сначала пропали деньги, а потом он подошел прикурить. Его этот разговор начал тяготить. Красивого расставания с охами, с ахами, с обещанием звонить изредка или прислать весточку не получалось. Но и сознаваться Виктории, что это он на ее глазах обчистил толстяка, Федор не собирался. Вор! Как она посмела это слово вслух произнести. Он ведь ее не называет шлюхой, распутной женщиной, сорвавшейся с цепи, заевшейся дамочкой. Как-то надо было объяснить свой визит за спичками к соседям.

Он злым, прожигающим взглядом посмотрел на Викторию. Та поежилась.

— Если ты настаиваешь, я могу сказать, зачем я подошел к ним и попросил прикурить. Но в равной степени это относится и к тебе.

Федор не пожалел трогательно-нежных и искренних чувств, испытываемых к нему этой чуть старше него красивой женщиной. Плохого, во всяком случае, она ему не желала. Виктория резко отстранилась от него и стала одеваться.

— Ты и меня хотел обокрасть? Ты вор? Значит, ты не жиголо, а ты вор! Сказал бы, я бы тебе эти восемь тысяч так дала. Я так и собиралась сегодня утром поступить. Чтобы не оскорблять тебя, пакетик тебе подготовила. В последнюю минуту хотела передать...

— Не брал я его восемь тысяч евро!

— А откуда ты знаешь, что у него были евро?

— Он сам тогда сказал!

— Он сказал «восемь тысяч», а чего... не сказал.

Федор поморщился.

— Сядь, чего ты вскочила? У вас у всех на уме только одно — деньги! Хотелось бы знать, во сколько ты оценила мои ласки? Пойми, ты не меня оценила, ты сама себя оценила. В том пакетике, что ты мне приготовила, лежит твоя любовь. Она плотская, постельная, чувственная, а я хотел любви жертвенной, высокой, хрупкой. Я боготворить тебя хотел. Да, я без ума от твоего тела. Ничего с собой поделать не могу. Твоя роскошная плоть у меня в голове искры высекает. Но не этим ты меня покорила. Я царственной осанкой твоею был сражен, гордым взглядом, изысканными манерами. Ты тянула тогда в кафе этот сок как божественный напиток. Так не сок пьют, а нектар.