— Вот теперь я верю тебе! — смеясь, сказала Виктория.

Они выпили. Лад и мир, установившиеся у любовников, придает совершенно иное очарование ночи. Ночь истекает дурманящими запахами олеандра. Под окном молчаливыми стражами стоят зеленые кипарисы. Завистница-луна льет на льнущие друг к другу тела влюбленных свой далекий холодный свет.

— Скажи, негодник, что я самая красивая женщина на свете, — просит Виктория.

В лунном свете Федор раздевает свою гостью и заливается соловьем:

— Хмельней твоей красы не пил я зелья. Что женщины земли, когда твоя нога попрала шар земной. Ты видишь эти линии? Божественный изгиб, нежнейшее творенье. Нога царицы! Белый мрамор! Уста твои — сладчайший мед. Какая сладость, Вика, ты! А грудь твоя, мне кажется, сейчас забрызжет соком. О женщина, любимая моя. У ног твоих я. Раб я твой! И паж. Исполню я любое приказанье. Ты только молви слово. О, милая! Позволь, мне называть тебя сладчайшей.

— Говори, еще говори. Не переставая, говори.

Федор отнес ее на кровать.

— Когда мои уста, к твоим устам прильнут, я перестану говорить. Тогда, любимая, ты вслушайся в стук сердца моего. Оно стучится в потайную дверь, что ты со страхом в первый день открыла. В кладовой мнительного сердца твоего, несметные богатства я нашел. Любимая, вот нежный поцелуй. Вот локон золотистый. А вот двух белых лебедей-грудей, два пурпурных глазка, два зернышка граната. Неповторимый миг, благоговейный шепот, щекочущий, пьянящий запах — это ты, любовь моя. Ты, словно пойманная дичь, то рвешься с силой из тенет, то, сил лишившись на руке моей, забвенья ищешь. Любимая...

Виктория застонала.

— О, мой сладкоречивый! Неужели это последняя наша ночь?

Виктория готова была слушать его и днем и ночью. Повторялась как мир старая истина: женщина любит ушами. Федору не жалко было почесать языком, тем более что у него был дежурный запас ласковых слов. Любовная игра со зрелой женщиной доставляла ему самому несказанное удовольствие.

Но, в отличие от Виктории, проваливаясь в сладчайшую дрему любви и неги, он просыпался с холодным рассудком. Терять голову Федор не собирался. Он лишь чуть-чуть подыгрывал ей, вернее, угадывал ее сокровенные желания и исполнял их. Хочет Виктория, чтобы он был чистым, непорочным, влюбленным только в нее одну? Он таким и будет. За все время знакомства Федор даже искоса не посмотрел ни на одну встречную женщину или девушку. А сколько было их, молодых и красивых, достойных внимания и восхищения.

Он знал, по какому сценарию дальше потечет их ночь. Как всегда, она начнет перебирать ему кудри и расспрашивать.

— Феденька! Ты о себе ничего не рассказываешь.

— А что рассказывать?

— Как ты жил, где работал?

Федор медленно, сквозь сон, роняет редкие слова. Все слова у него в цвет. Пока никто не обижался.

— Где работал, там и жил. На стройке жил. Дом мы строили одному бизнесмену. Особняк.

— А почему ушел?

— Жена бизнесмена часто стала приезжать, командовать. А он жену ко мне приревновал. Взял и за три месяца вперед мне выплатил, вроде как пособие. Уволил. Чего мне было оставаться.

— А жена?

— Что «жена»?

— Очень расстроилась?

— Нет, не очень! Но ребята сказали, перестала после приезжать.

Виктория начинает Федора тормошить и окончательно будит.

— У тебя с нею что-нибудь было?

— С кем?

— Ну, с женой этого бизнесмена?

— Нет! У меня с нею ничего не было, это у нее со мною было.

Федор обнимает покрепче Викторию и кладет голову на ее пухлую белую руку. Его нос начинает щекотать мускус женского терпкого пота. Он будит в нем желание. Проснувшийся самец старается поладить с податливым и сладким телом, но его отталкивают. Женская логика никак не может справиться с предложенной дилеммой.

— Как у тебя ничего с нею не было, а у нее с тобою было? Объясни! — спрашивает Виктория.

Федор пробует взять ее силой. Сопя и возбуждаясь все больше, он отвечает:

— Она, дура, в бинокль смотрела со второго этажа, а муж ее застукал. У них вспыхнула гражданская война, а я крайним оказался.

Виктория слабеет в его руках.

— А она тебе была безразлична?

Вожделение, нежность, животная страсть, все вместе двигают языком Федора. Ему кажется, что он не лукавит.

— Только ты одна, ясноликая, луною светишь мне на небосводе. Одну тебя хочу я пить и целовать. И сладкую твою печать готов я утром, днем и ночью по взмаху первому ресниц срывать, срывать, срывать!

Женщина не крепость. Осыпь ее любовными стрелами, и она сама сдастся.

Виктория провела упоительную неделю. И сегодняшняя ночь, их последняя ночь упоительна. Федор сладкоречив и нежен. Он любуется в лунном свете ее роскошным телом.

— Вика, ты божественна! Шампанского хочешь, сладкая?

— Не хочу! Я хочу с тобой серьезно поговорить.

За окном брезжит утренний свет, разгоняя по углам комнаты остатки тьмы. Федор слушает краем уха. Что может ему сказать эта красивая дама, к которой он привык за последнюю неделю? Ничего нового. Федор сквозь полудрему слушает.