Лида пожала плечами.

— Добрый вечер, Николай Альбертович, — сказал Колодан, не включая, как и Лида, камеру передатчика. — Вы звонили? Прошу прощения, я был...

Он не отключил громкой связи, и голос Воронина повис в воздухе между Колоданом и Лидой, сфокусированный звуковыми линзами в пространстве над столом:

— Игорь, ты в порядке?

— Конечно, — сказал Колодан без уверенности в голосе. — Что-то случилось, Николай Альбертович?

— Не у нас, — буркнул Главный. — У тебя. Расскажи подробнее. Что произошло с Чистяковым?

— Откуда вам...

— Почему бы тебе не включить видео? — не отвечая на вопрос, сказал Воронин.

— Хорошо, — вздохнул Колодан, и над столом возникла голова — лицо заспанное, волосы всклокочены, седая шевелюра Главного выглядела вспененной снежной волной, в его кабинете, должно быть, горели все лампы, и теней изображение не отбрасывало, Лида видела Воронина с затылка и обошла стол, чтобы лучше понимать разговор.

Воронин повернул голову, всмотрелся, сказал:

— Доброй ночи. Вы Лидия Александровна? Очень приятно. Расскажите обстановку.

Главный говорил с таким напором — впрочем, как обычно, — что Игорю не пришло в голову возразить. Колодан коротко, будто на редакционной летучке, описал события прошедшего дня, не забыв упомянуть не только об отсутствии следов, но и о призраке, и о том, что сообщать в милицию они не стали, потому что...

— И правильно, — прервал Воронин. — Слушай. Я направил к вам человека.

— Не надо! — воскликнула Лида.

Воронин скосил на нее глаза:

— Это Паша Борщевский, наш начальник охраны, лучший в Москве следак, между нами. Не смотрите на меня, Лидия Александровна, он умеет молчать. Игорь знает. Он в пути, будет минут через десять. Держите меня в курсе. Я все равно не сплю, много работы, вы новости смотрели? В Балашихе теракт на дискотеке, пятеро погибших, две наши группы в прямом эфире.

Вот почему Главный так возбужден, подумал Колодан, но это не объясняет, откуда ему известно об исчезновении Чистякова.

— Николай Альбертович, — сказал он, — этот материал не для...

— За кого ты меня принимаешь? — Голова повернулась, брови нахмурились, и вид у Воронина стал очень уж уморительный, Лидия непроизвольно прыснула, Главный зыркнул на нее и продолжил: — Когда все закончится... надеюсь, благополучно... Слышишь, Игорь? Держи меня в курсе, понял? Все.

Голова исчезла неожиданно, даже, как показалось Колодану, без обычной при отключении визуальной связи желтой вспышки передающего лазера.

— О чем он? — спросила Лида. — Кто едет? Зачем? Я никого... И я не хочу, чтобы по телевидению...

— Борщевский, — сказал Игорь. — Я его знаю.

— Я не хочу никого здесь, — твердо сказала Лида.

— Почему? — спросил Колодан, заглядывая Лиде в глаза. — Почему вы так боитесь, чтобы кто-нибудь... В милицию не хотели...

— Отпустите меня, — прошептала Лида. — Пожалуйста... Вы ничего не понимаете.

— А вы объясните! Вы все время недоговариваете! Хотите, чтобы дедушку нашли, в конце-то концов? Или нет? Если нет — почему?

— Не надо на меня кричать. — Лида продолжала смотреть Игорю в глаза, что-то происходило между ними, какая-то сила возникла и увеличивалась, он наклонился и поцеловал Лиду в губы, сухие, как трава в августе. Лида не ответила, губы ее оставались плотно сжатыми, но она не уклонилась от поцелуя, и он целовал девушку в щеки, в глаза, не видел, не смотрел, он даже не осмелился обнять Лиду, странно все это, будто целуешь статую...

Сигнал домофона заставил их отпрянуть друг от друга. Лида поправила волосы, сказала:

— Сами встречайте. Я включу свет на дорожке, не заблудитесь.

Колодан вышел в ночь, вспомнил, как недавно бродил здесь, не представляя, где находится, холодная струйка пота потекла вдоль позвоночника, как по руслу пересохшего ручья, ночь оказалась прохладной, но сейчас вдоль дорожки действительно горели вдавленные в гравий лампы, небо было другим, ярко блестели знакомые звезды, он узнал летний треугольник, кривой крест Лебедя, ромбик Лиры, огни поселка будто погасли, и туч не было. Ничего особенного, конечно, тучи могли разойтись, но не было видно огней заправки, хотя и этому не следовало удивляться: время позднее, свет погасили... Но все равно Колодан чувствовал сопротивление в понимании окружающего пространства. Он не мог объяснить себе, и времени не было размышлять, за воротами еще раз нетерпеливо просигналили, и громкий голос прокричал:

— Эй! На мостике! Полундра!

Он повернул ручку и потянул на себя калитку. С Борщевским Колодан до сих пор знаком не был, но много о нем слышал, конечно. Сорок с небольшим, импозантный, высокий и, с точки зрения женщин, неотразимый, он руководил системой безопасности «Города» и часто сам комментировал серьезные преступления в столице. Самое любопытное заключалось в том, что Борщевский вовсе не страдал нарциссизмом и не старался себя выпячивать, напротив — когда Борщевский бывал в студии, Колодан обращал внимание на то, как тот старательно избегает лишнего общения, говорит только тогда, когда его спрашивают, — хотя говорит замечательно, артистично даже.