— Это... — Лида подошла ближе к экрану, она впервые видела запись собственного телефона и не сразу отождествляла увиденное с реально происходившим. — Это когда дедушка исчез в первый раз... Господи, как я пугалась, а эта штука, оказывается, включалась, я и не представляла...

— Свидетель из вас аховый, — вздохнул Борщевский. — Дальше.

— Вот! — воскликнул Колодан. — Остановите!

Кадр застыл. Лида, по-видимому, стояла за плечом деда и смотрела в экран компьютера: шар, в котором, как рыбы в аквариуме, плавали написанные неровным почерком формулы, знаки, схематические картинки, похожие на детские рисунки, где сразу и не поймешь, что оранжевый кружок означает солнце, а три пересекающиеся линии, оказывается, — портрет соседского Петьки.

— Почему вы испугались, когда увидели? Это он запись просматривает или только что написал? — спросил Колодан, вглядываясь в картинку.

— Дед сидел... писал в экране, как обычно... так тихо было, я... не помню, что делала... вдруг он закричал, так страшно, это не крик был, а визг, будто ему... его... я сидела на диване, да, вспомнила, читала книгу с наладонника, вскочила, думала... не знаю, что думала... дед больше не кричал, сидел спокойно, будто ничего не было, а в экране формулы и линии всякие, он ведь их рисовал без смысла... то есть, по-моему, смысла в них никакого не было... Я не знаю, он это только что нарисовал или раньше...

— Пожалуйста, передвигайте по кадрам, — попросил Колодан.

— Быстрая развертка, — недовольно сказал Борщевский. — Будете смотреть каждый кадр отдельно? С такой скоростью мы никогда не...

— Да-да, — Игорь нетерпеливо постучал пальцами по столу. — Я скажу, когда будет достаточно.

Следующий кадр не отличался от предыдущего — да и что могло измениться за мгновение?

— Еще, — попросил Колодан. — Переключите, пожалуйста, на трехмерную передачу. Здесь важно пространственное расположение...

— Четкость будет хуже, — предупредил Борщевский.

— Давайте попробуем.

Изображение отделилось от стены, вспухло, стало бесформенным белым комом, будто плотное облако пара повисло над столом, но через несколько секунд в белесой дымке проявились линии, возник цвет, и в шарике экрана — затылок Чистякова, седые хлопья волос, и впереди еще один шарик, где плавали формулы, казавшиеся теперь не рыбами, а морскими гадами, червями, плезиозаврами, готовыми слопать друг друга.

— Еще кадр, — потребовал Колодан. — Так. Следующий. Дальше. Еще.

Будто врач, приложивший стетоскоп к груди пациента и требующий: «Дышите. Не дышите. Теперь опять дышите...»

— Стоп, — сказал Игорь. — Дайте кадр номер три. Хорошо. Теперь одиннадцатый. Видите? Нет, вы видели?

Он возбужденно тыкал пальцем в изображение, которое, как казалось Лиде, ничем не отличалось ни от первого кадра, ни от двадцать первого.

— Что мы должны увидеть? — недовольно сказал Борщевский. — Не говорите загадками или давайте поищем что-нибудь более...

— Да это и есть более! Вы можете минут на десять оставить меня в покое? Я тут сам... Как вы переключаете кадры... Ага, понял. Отойдите, прошу вас.

Борщевский пожал плечами и отошел от стола.

— Дадим ему десять минут, — сказал он Лиде. — Что-то он увидел, а что — все равно не скажет, пока не разберется. Лидия Александровна, у вас есть что-нибудь съедобное? Я не ел с вечера, а по ночам, если не сплю, на меня нападает страшный жор, извините.

Лида приготовила бутерброды с семгой и новой колбасой, которую в последнее время рекламировали по всем каналам: «Нектар» был объявлен чуть ли не новым символом двадцать первого века. Вкус колбаса имела — если верить рекламе — такой же, как лучшие сорта салями, но в ней не было ни грамма натурального мяса, для приготовления «Нектара» не забили ни одного животного, вкуснятина, которую на экранах потребляли сотни жующих челюстей, была приготовлена из стволовых клеток на поточной линии Пичугинского комбината.

— Говорят, — сказала Лида, ставя на стол тарелку с бутербродами, — в Штатах только этим и питаются. В новостях...

— Вы верите новостям? — удивился Борщевский, откусив от самого большого бутерброда и взглядом попросив Лиду налить ему чаю.

— Нет, — тусклым голосом сказала Лида. — Из стволовых клеток пока умеют делать только органы для трансплантации. И то не всегда получается.

— Ну, это у нас, — неуверенно возразил Борщевский. — А там...

— Там тоже, — покачала головой Лида. — Если бы умели...

Она не стала продолжать фразу, и Борщевский спросил с неожиданным напором:

— То что?

— Ничего... — пробормотала Лида, не поднимая взгляда.

На пороге возник Колодан — довольный, улыбающийся.

— Мне бутерброды оставили? — спросил он. Увидел тарелку, сел к столу между Лидой и Борщевским и сразу откусил полбутерброда, отчего стал похож на хомяка, готовящегося пережить суровую зиму.

— Что? — Борщевский обернулся к Колодану. — Есть интересное?

— Конечно! — Игорь кивнул и забрал с тарелки последний бутерброд. — Начну издалека, хорошо? Со статьи Чистякова в «Физикал ревью леттерс». Я в то время еще в универе учился, интересовался больше физикой частиц, совсем не космологией. Правда, статью нельзя было назвать космологической; скорее, речь там шла о физике восприятия Многомирия... Проблема наблюдателя, слышали о такой? Если наблюдать за какой-нибудь частицей, то ее состояние изменится — только потому, что вы на нее смотрите. Наш мир состоит из множества элементарных частиц, и то, что вы их не видите невооруженным глазом, не означает, что вы не участвуете в наблюдении за их движением — меняя их импульсы, координаты и тем самым влияя на состояние всей макросистемы. В той статье Чистяков пытался математически описать процесс предсказаний, попыток предвидений будущего.