«Да потому, — сказала Лида журналисту, — что, во-первых, дед давно не пользуется телефоном. Во-вторых... Когда, вы говорите, он звонил? Позавчера, в девять вечера? Так я вам точно говорю: в это время дед лежал в постели, я сидела рядом, я всегда сижу с ним, пока он не заснет, а уснул он примерно в половине десятого».

Тем не менее настырный Песков продолжал утверждать, что именно в субботу, в девять (двадцать один час семь минут, если точно) ему позвонил некто и сказал, что завтра, мол, в полдень не нужно ехать через Рублевский тоннель, потому что там произойдет взрыв, два десятка машин окажутся блокированными, половина сгорит, пять человек погибнут, решайте, конечно, сами, но я вас предупреждаю, поскольку к вам у меня... скажем так, личная приязнь. Песков, понятно, попросил звонившего назваться и включить камеру, а то неудобно разговаривать, не видя собеседника. На что звонивший, по словам журналиста, вздохнул и разговор прервал, не попрощавшись и не оставив никаких следов идентификатора. И что должен был Песков думать о таком странном звонке?

«Ничего, — сказала Лида. — Мало ли народа развлекается подобным образом?»

«Верно, — согласился Песков. — Только вот что. Никто, кроме меня самого, не мог знать, что я собрался в воскресенье, вчера то есть, к Петровичу в Видное, и сам Петрович не знал, я хотел сделать ему сюрприз на день рождения. И ехать я, естественно, собирался через Рублевский, это самый короткий путь».

«Послушайте, — вспомнила Лида, — там вчера...»

«Вот именно! — воскликнул Песков. — В половине первого там произошла авария, одиннадцать машин сгорели, пятеро погибших, кошмар что творилось, дорога до сих пор закрыта».

«Авы...»

«Поехал в объезд! Не поверите, Лидия Александровна, — не знаю почему. Само получилось: ехал, как обычно, по восьмой дороге, потом свернул на двести тридцать третью. Может, вспомнил звонок? Нет, точно не думал об этом. Но свернул. Подсознательно, наверно. Как бы то ни было, ваш дедушка спас мне жизнь».

Спас, конечно. На месте Пескова Лида решила бы, что в тоннеле случилась не авария, а теракт, кто-то имел о нем информацию (может, сам и устроил?) и пожелал по какой-то причине спасти журналиста, зная, что он поедет... Гм. Если верить Пескову, то не знал никто. Ладно. Все равно Лида позвонила бы в милицию, не стала бы разбираться сама.

А он стал. У журналистов, даже научных, каковым представился Песков, своя логика, в основе которой не стремление к истине, а любопытство (которое вовсе не является синонимом любознательности) и поиск сенсаций. Сенсации же и истина — две вещи несовместные, как гений и злодейство.

Узнав вчера о трагедии и поняв, что спасся чудом, Песков занялся расследованием, вообразив себя то ли Холмсом, то ли Фандориным. Перевел в цифры записанный в памяти телефона разговор (монолог, куда Песков вставил едва ли больше пяти слов) и, воспользовавшись своим журналистским доступом, отправил файл в Федеральную службу идентификации. Если бы голос принадлежал кому-то из чиновников госаппарата или иных служб, занесенных в реестр секретности, ответа Песков не дождался бы, конечно. Но, на его счастье (и на Лидину беду), ответ он получил вполне определенный. Голос, как было сообщено, принадлежал доктору физматнаук Сергею Викторовичу Чистякову, 1967 года рождения, бывшему старшему научному сотруднику Государственного Астрономического института имени Штернберга, ныне пенсионеру. А если, мол, нужны дополнительные сведения, следует обращаться в Службу регистраций. Разумеется, Песков обратился и получил адрес, по которому прибыл, когда Лида вывела деда в сад и дожидалась приезда Надежды Федоровны.

Дед не производил впечатления немощного старичка. Подперев голову рукой, он смотрел вдаль, будто видел что-то кроме того, что постоянно разглядывал в глубине собственной натуры и что никак не могло находиться перед ним в реальности, которую он и не воспринимал толком, реагируя на требования поесть, лечь спать или справить нужду. Лицо у деда, как казалось Лиде, в последние годы даже помолодело — лет еще пять назад оно было морщинистым, как печеное яблоко, а сейчас морщины сгладились, и выглядел дед лет на шестьдесят, хотя в нынешнем апреле ему исполнилось семьдесят четыре. Врачи говорили, что дед может прожить еще многие годы — дай, как они утверждали, Бог каждому иметь в таком возрасте такое сердце. Да и остальные органы тоже.

Песков сбежал по ступеням, подошел к креслу и сказал, откашлявшись:

— Доброе утро, Сергей Викторович!

Будто он знал деда сто лет.

Никакой реакции не последовало, дед даже не моргнул, продолжая пристально разглядывать куст сирени.

Лида подошла, встала рядом с креслом и сказала:

— Напрасно теряете время. Дедушка живет в своем мире.

— Старческий маразм? — очень тактично поинтересовался журналист, и Лида представила, как запись вопроса и ее ответа появится вечером в рубрике «Старость — не радость».

— Дед даст фору многим молодым по части трезвости мышления, — сухо сказала она. — Просто он видит мир по-своему.

— Конечно, — кивнул Песков и шагнул, загородив деду сирень. Если он надеялся таким образом привлечь к себе внимание, то, естественно, ошибся. Вместо сирени дед разглядывал теперь пуговицу на рубашке репортера. Возможно, это и не пуговица была, а объектив камеры, и вечером глубокие умные глаза С. В. Чистякова, глядящие сквозь вас на что-то, видимое только ему одному, появятся в рубрике «Чужая душа — потемки».

— Послушайте, — рассердилась Лида. — Я вас предупреждала! Вы захотели сказать деду пару слов — я позволила. Вы убедились в том, что на внешние раздражители он практически не реагирует. Может, вы уйдете? Мне нужно на работу.

— Вы оставляете дедушку одного? — удивился Песков. Возможно, ему в голову пришла какая-то мысль, но, какой бы она ни была, Лида отсекла ее словами:

— Днем с дедом сиделка, а она, я вам скажу, ненавидит журналистов. Один из них когда-то сломал ей жизнь, только не пытайтесь узнать — как, это может кончиться для вас переломом конечностей.