— О чем вы думаете? — спросила Лида. Она, похоже, и не ела вовсе, вилка в ее руке почти не двигалась.

— Что? — очнулся Песков. — Нет, я... Очень вкусно, Лида, очень. Спасибо.

— Выпить хотите?

— Нет, — отказался Песков. — Вы... Как вы тут одна на ночь останетесь?

— Ничего, — невпопад ответила Лида, помолчав.

— Может, отвезти вас... у вас, наверно, есть подруга или...

— Вы же знаете, что нет, — Лида внимательно посмотрела Пескову в глаза. — Никто за все время не позвонил, — неожиданно сказала она. — Ни мне, ни вам. Странно, правда? Мне — ладно, мне вообще звонят редко, но вам почему...

— Я выключил телефон, — признался Песков. — Не хотел, чтобы мешали. Можно?

Лида пожала плечами, журналист достал аппарат, прочитал: «14 непринятых звонков, 8 сообщений». Трижды звонили из отдела новостей, Лена, наверно; можно представить, как шеф сейчас злится; пять звонков от приятелей, обойдутся, два звонка от Светы, это действительно нехорошо, но он и сейчас не хотел с ней говорить, потому что... не хотел, и все. Четыре звонка от неизвестных абонентов, наверняка реклама. Сообщения... Все от Светы, ладно, посмотрю потом, и так понятно. Песков выключил аппарат и бросил в карман.

— Лида, — тихо сказал он, — послушайте, я на вашей стороне, правда. Я не говорю, что вы сами... ну, принимали в этом участие. Но вы что-то знаете, я прав? Во всяком случае, у вас есть предположения... Ответы.

— Давайте посмотрим в саду еще раз, — прервала Лида. Движения ее стали суетливыми, будто она услышала что-то или увидела и нужно было немедленно проверить догадку.

Большая лампа горела только над дверью и освещала квадрат, в котором ничего не изменилось с тех пор, когда Песков разглядывал сад из окна гостиной. Гравиевая дорожка, куст сирени, газончик с травой, по которой точно никто не ходил, по крайней мере несколько часов. Лида направилась к полянке, где стояло кресло. Здесь было темно, сквозь кроны деревьев пробивался тусклый отблеск огней близкого поселка, в этом неверном свете почти неразличимые деревья и кусты казались театральными декорациями. Песков споткнулся — на ровном месте, — тихо выругался, инстинктивно протянул вперед руки и ухватился за рукав Лидиного платья.

— Простите, — пробормотал он.

— Сейчас включится свет. — Лида осторожно высвободилась. — Стойте где стоите.

Медленно, как в театре после окончания спектакля, поляна осветилась — светился, похоже, сам воздух, фонарей Песков не видел, их точно не было, но становилось светлее, будто в воздухе висели миллионы светлячков, в глазах зарябило, и почему-то Пескову показалось, что он сейчас потеряет равновесие.

— Световоды? — догадался он. — Я видел такое освещение у Корпалева, это банкир, знаете? Мы там сюжет снимали. Дорогая штука.

— Это не световоды, — сказала Лида, возникнув перед Песковым, как давешний призрак, свет обволакивал девушку, отсутствие теней делало ее фигуру бесплотной, а выражение лица — потусторонним, будто это была мраморная статуя. — Откуда у нас такие деньги?

— Тогда что же?

— Понятия не имею, — призналась Лида. — Однажды, несколько месяцев назад, был март, кажется, довольно холодно, дед засиделся здесь, я пыталась увести его в дом, а он сопротивлялся... как ребенок, знаете, руки вырывал, вцепился в подлокотники... я его тут оставила, а потом завозилась на кухне, мы с тетей Надей говорили о чем-то... в общем, когда я вспомнила, что дед еще в саду, стало темно, мы с тетей Надей взяли фонарик и пошли, я себя так ругала... Увидели свет, здесь было как сейчас. Я спросила деда, но от него же ответа не добьешься. Смотрел, будто ничего не понимал. Но замерз, наверно, свет холодный... Мы повели деда домой, и он пошел охотно, но на вопрос так и не ответил. А свет загорается сам... когда захочет. Иногда загорается, иногда нет.

— Вы не пробовали...

— Определить, что светится? Конечно. Светится воздух, причем только в пределах поляны, а вверх — до верхушки липы. Я брала пробы, делала анализ в лаборатории. Обычный воздух, никаких люминофоров или, может, светляков, бактерий... ничего. Нанороботов тоже нет.

— Как это возможно? — продолжал недоумевать Песков.

— Не знаю, — сказала Лида.

Песков опустился на колени около кресла, стоявшего там, где его оставили днем, земля успела высохнуть, и новые следы на сухом гравии не отпечатались бы. Песков внимательно осмотрел сиденье, подлокотники — он сам не понимал, зачем это делает. Какие тут могли появиться следы? Днем все было осмотрено, а если он что-то пропустил, то обнаружить это смог бы только эксперт.

— Что вы хотите найти, Лида? — спросил он. — Вы не просто так сюда пришли. Дождались темноты, а потом... Ждали, когда зажжется этот свет? Думали, при таком освещении... Что?

— Да, — сказала Лида, — я надеялась...

— Что-то должно было измениться вечером? Что?

Песков говорил убедительно — во всяком случае, так ему казалось, Лида стояла, облитая светом, как светлой краской, скрывшей естественные цвета ее платья.

— Пойдем в дом, — сказала она потухшим голосом, — я ошиблась.

Лида заперла дверь, наложила цепочку, произнесла тихо несколько слов, видимо, код, и Песков подумал, что теперь без ее разрешения он этот дом покинуть не сможет, разве через какое-нибудь окно, если только и окна не были закодированы.

На кухне горела под потолком люминесцентная лампа, Песков сел к столику, Лида, будто не произошло ничего необычного, включила чайник, поставила чашки, возникла странная атмосфера домашнего уюта и в то же время взаимного недоверия. Ему было хорошо сидеть, ждать, когда Лида нальет чай и поставит кекс, нарезанный толстыми ломтями. И было тревожно, хотелось что-то делать. Время было еще не позднее — половина девятого. Дома его никто не ждал, к Светке он ехать не собирался, хотя, судя по звонкам, она намеревалась все-таки мириться. Он хотел остаться здесь, и — странное дело — не столько для того, чтобы разобраться в мистике этого дома, сколько потому, что понимал: если уйдет, Лиде будет плохо. По ней не скажешь, держится она отлично, и, если немного отвлечься, можно даже подумать, что ничего с ее дедом не случилось, да и появление в доме призрака, и свет этот странный на поляне, и вообще все, что сегодня происходило, — события для нее довольно рутинные, не стоившие особенного внимания. Но, оставшись одна, она долго будет стоять в прихожей, прижав к щекам ладони уже знакомым Пескову жестом, а потом, сдерживая слезы, пойдет к себе в комнату, запрется на ключ и окна прикроет шторами, ляжет и будет тихо плакать и бояться, страх не даст ей уснуть, страх тем более беспричинный, что она наверняка знает, что случилось, наверняка все себе представляет, и именно это знание заставит ее, да уже и сейчас заставляет, смертельно бояться — за деда ли только или за себя тоже?