Когда он снова отвёл взгляд от головы и от Потина, взгляд Цезаря случайно упал на меня. Возможно, его внимание привлекла моя тога; любопытство римлянина в официальном платье среди толпы египетских придворных возбудило его интерес. Он изучал моё лицо и какое-то время не показывал вида, что знаком; затем на его лице отразилась та странная смесь узнавания и сомнения, которая возникает, когда видишь знакомое лицо совершенно вне контекста – ведь Гордиан Искатель, несомненно, был последним, кого он ожидал увидеть среди свиты царя Птолемея.

Метон был занят сбором головы Помпея, но когда он проходил мимо, Цезарь, всё ещё глядя на меня, коснулся его руки и что-то сказал ему на ухо. Я уловил едва заметное движение, когда Метон начал поворачивать голову ко мне. Внезапно повинуясь импульсу, я отступил в толпу, перекрывая собой и отряд Цезаря.

Но я всё ещё видел Мерианис. Она стояла прямо, с заворожённым выражением лица, пристально глядя в сторону отряда Цезаря, её взгляд встретился с чьим-то взглядом. Я сразу понял, что произошло: в моё отсутствие взгляд Метона упал на Мерианис. Для неё, по крайней мере, судя по её выражению лица, этот момент был знаменательным.

ГЛАВА XII

«Когда Александру было пятнадцать лет, он случайно проходил мимо места, где держали дикого коня Буцефала. Он услышал ужасающее ржание и спросил слуг: «Что это за леденящий кровь звук?» Молодой полководец Птолемей ответил: «Господин, это тот самый конь Буцефал, которого твой отец, царь, посадил в клетку, потому что этот зверь — свирепый людоед. Никто не может его укротить, не говоря уже о том, чтобы ездить на нём. Никто не может даже приблизиться к нему безопасно». Александр подошёл к клетке и произнёс имя коня. Буцефал, услышав голос Александра, снова заржал, но не так устрашающе, как всегда, а сладко и отчётливо. Когда Александр подошёл ближе, конь тут же протянул передние ноги Александру и лизнул его руку, узнав хозяина, которого боги назначили ему. После чего Александр…»

«Что дальше?» — спросил Мопс, сидя на подоконнике и глядя на гавань. Оба мальчика, казалось, были бесконечно заворожены происходящим на кораблях Цезаря, прибытием и отбытием торговых судов и постоянно меняющейся игрой теней на поверхности маяка. По рассеянному тону его голоса было ясно, что вопрос Мопса не касался рассказа, который я читал вслух.

На коленях у него, громко мурлыча, сидел серый кот с зелёными глазами. На шее у зверя красовался ошейник из цельного серебра, увешанный крошечными бусинами лазурита, обозначавший его как священного подопечного дворца. Кот приходил и уходил, когда ему вздумается; Мопс и Андрокл очень привязались к нему и держали под рукой кусочки еды, чтобы заманить его к себе на колени, когда он соизволил навестить нас.

Прошло несколько дней с момента прибытия Цезаря. Всё это время нам разрешалось свободно передвигаться по той части дворца, где находились наши покои. Наши обеды проходили в общей столовой, где обедали несколько придворных низшего ранга; они держались особняком и мало со мной разговаривали. Мерианис время от времени заглядывала к нам, уверяя, что царь не забыл обо мне, и давая мне понять, ненавязчиво, но уверенно, что, хотя я официально гость, а не пленник, я не должен покидать свои покои во дворце. Тем не менее, мне разрешалось покидать дворец и гулять по городу, при условии, что я вернусь к наступлению ночи. Но эти вылазки становились всё более проблематичными.

Александрия была городом, охваченным волнениями. Каждый день с момента прибытия Цезаря в какой-либо части города вспыхивали беспорядки. Некоторые из них были небольшими и легко подавлялись царской гвардией. Другие же, словно вихрь, проносились по целым кварталам, сея поджоги, грабежи и смерть. В самом кровавом инциденте отряд римских солдат, отправившихся на разведку от дворца к храму Сераписа, попал в засаду и был забит камнями до смерти, истреблённый до последнего человека, несмотря на то, что они были в доспехах и с мечами. Ярость александрийской толпы – ужасающая вещь.

Я сам, находясь в городе, не попадал ни в какие опасные ситуации, но видел клубы дыма и подъезжал достаточно близко к местам беспорядков, чтобы слышать шум столкновений солдат с бунтовщиками.

У меня был отчётливо римский акцент, и даже самая простая просьба незнакомца о дороге могла вызвать у меня злобный взгляд и плевок мне под ноги. Рупе, которая много лет прожила в Александрии и всё ещё имела друзей в городе, жилось лучше, но мне было неловко полагаться на немого при каждой встрече.

Мальчики едва знали греческий и совсем не знали египетский, и, казалось, в любой момент могли навлечь на себя — и на меня — неприятности.

Поэтому в последние дни мы в основном проводили время в своих комнатах, переговариваясь едва ли с кем-то, кроме Мерианис, и не принимая других посетителей, за исключением, конечно, серого кота, который теперь так удовлетворенно свернулся на коленях у Мопсуса.

Что будет дальше? Вопрос Мопса эхом отозвался в моей голове. Я откинулся на подушки кровати и отложил свиток, который читал. Мерианис, имевшая доступ к знаменитой библиотеке, примыкающей к дворцовому комплексу, с её 400 000 томов, снабжала меня всем необходимым для чтения. В то утро она принесла мне экземпляр книги, которую я читал в детстве, но с тех пор так и не смог найти в Риме, – «Чудесный». «Деяния Александра» Клитарха. Чтение вслух помогало скоротать время, и я надеялся, что захватывающие истории об Александре особенно понравятся Рупе и мальчикам, которым отчаянно требовалось развлечение, ведь мы все начинали беспокоиться. Но даже великие свершения завоевателя, казалось, меркли в сравнении с событиями, происходившими вокруг.