"Мой отец."

Я кивнул. Всё было так, как я и думал: Птолемей ходил под музыку отца, чтобы укрепить свою связь с Флейтистом и, следовательно, свою легитимность как преемника покойного царя. Но затем он сказал нечто, заставившее меня пересмотреть мою циничную интерпретацию его мотивов.

«У моего отца был выдающийся музыкальный талант. Своей игрой он мог заставить человека смеяться в одно мгновение, а в следующее — плакать. В его пальцах и губах была какая-то магия. Этот парень, исполняющий мелодии моего отца, улавливает ноты, но не всегда дух его произведений».

И всё же, слушать его музыку – всё это напоминает мне о моём отце так, как ничто другое. Подумайте: памятники, которые оставляют после себя люди, даже величайшие, воздействуют лишь на одно из пяти чувств – на наше зрение. Мы смотрим на изображение на монете, или разглядываем статую, или читаем написанные слова; мы видим и помним. Но как насчёт того, как человек смеялся или пел, и звука его голоса? Никакое искусство не способно запечатлеть эти стороны человека для потомков; когда человек умирает, его голос, его песня и его смех умирают вместе с ним, уходят навсегда, и наша память о них становится всё менее и менее точной с течением времени. Мне повезло, что мой отец создавал музыку, и что другие, даже не обладая его точным мастерством, могут воспроизвести эту музыку. Я больше никогда не услышу, как отец произносит моё имя, но я слышу мелодии, которые он сочинял, и таким образом чувствую его присутствие среди живых.

Я осмелился поднять глаза и взглянуть в глаза Птолемея, но царь смотрел куда-то вдаль. Казалось странным слышать от такого молодого человека столь горько-сладкие слова; но Птолемей, в конце концов, не был обычным юношей. Он был потомком длинного ряда царей и цариц, восходящего к правой руке Александра Македонского; его воспитывали в мысли о себе как о полубожестве и обладателе уникальной судьбы.

Играл ли он когда-нибудь с мальчишеской, беззаботной непринужденностью Мопса и Андрокла? Казалось маловероятным. Я истолковал присутствие его сопровождающего флейтиста как чисто политический ход, как рассчитанную уловку; в Риме так и было бы, но, глядя на Птолемея пресыщенными римскими глазами, я что-то упустил. Может быть, Птолемей был одновременно и более смертным, и более царственным, чем я думал?

«Связь между отцом и сыном — это нечто совершенно особенное», — тихо произнес я, и мои мысли приняли мрачный оборот.

И снова Птолемей словно прочитал мои мысли. «У тебя, как я понимаю, два сына. Один по имени Эко живёт в Риме, а другой, по имени Мето, путешествует с Цезарем; но того, которого зовут Мето, ты больше не называешь сыном».

«Это верно, Ваше Величество».

«Вы поссорились?»

«Да, Ваше Величество. В Массилии...»

Впервые я услышал его смех, хотя и не радостный. «Тебе не нужно объяснять, Гордиан-прозванный-Искателем. У меня было достаточно ссор с родными. Если бы мой последний военный поход удался, я бы вернулся в Александрию с двумя головами, чтобы показать их народу, а не с одной!»

Напротив меня Потин поджал губы, но если он и считал, что царь говорит небрежно, то промолчал.

Царь продолжал: «Скажи мне, Гордиан, прозванный Искателем, что говорят о Египте, откуда ты родом? Что думают граждане Рима о нашей маленькой домашней ссоре?»

Это открыло коварный путь. Я ответил осторожно. «Ваш отец, конечно же, был хорошо известен в Риме, поскольку какое-то время жил там».

(На самом деле Флейтист был изгнан из Египта бунтующей толпой и некоторое время жил в изгнании в Риме, в то время как его старшая дочь Береника воспользовалась возможностью взять на себя управление страной в его отсутствие.)

«Я был тогда очень молод, — сказал король. — Слишком молод, чтобы сопровождать отца. Что о нём подумали римляне?»

«Пока он жил там, твой отец был всеобщим любимцем. Его... щедрость...

«О нем много говорили». (Раздавая деньги и обещая деньги, Флейтист обратился в римский сенат с просьбой о военной помощи для восстановления его на троне; по сути, он отдал будущее богатство своей страны в качестве выкупа римским сенаторам и банкирам.) «В течение многих месяцев, Ваше Величество, римская политика вращалась вокруг «египетского вопроса». (Вопрос: вернуть Флейтиста на трон в качестве римской марионетки или полностью захватить власть в стране и сделать ее римской провинцией?) «Это был деликатный вопрос, вызывавший бесконечные споры».

(Цезарь и Помпей устроили титаническую борьбу за то, кто должен получить командование, но выбор любого из них грозил нарушить шаткий баланс сил в Риме; Сенат в конце концов выбрал относительно ничтожную фигуру, Авла Габиния, для умиротворения Египта.) «Народ Рима возрадовался, когда твой отец был законно восстановлен на троне». (Габиний, с помощью лихого молодого командира кавалерии по имени Марк Антоний, разгромил войска Береники. Вернувшись к власти, Флейтист первым делом казнил свою мятежную дочь; вторым его действием стало повышение налогов, чтобы начать выплачивать огромную сумму взяток, обещанную им римским сенаторам и банкирам. Египет обеднел, и египетский народ стонал под этим бременем, но значительный римский гарнизон, оставленный Габинием, гарантировал, что Флейтист останется у власти.)

Я откашлялся. «Внезапная смерть вашего отца два года назад вызвала горе и смятение в Риме». (Сенаторы и банкиры опасались, что хаос охватит Египет и что дальнейшие выплаты от преемника Флейтиста иссякнут; те, кто выступал за полную аннексию Египта, пока наживалась на…

легкий.)

Царь задумчиво кивнул. «А каково отношение граждан Рима к событиям в Египте после смерти моего отца?»

Почва стала ещё более зыбкой. «Если говорить откровенно, Ваше Величество, после смерти вашего отца мои знания, как и, подозреваю, знания большинства римлян о событиях в Египте, весьма смутны. В последние несколько лет всё наше внимание было поглощено нашими собственными «домашними дрязгами». Дела в Египте мало кого волнуют, по крайней мере, простых граждан».