Я поспешила вверх по ступенькам, сердце колотилось в груди.

Впереди я услышал смех Цезаря, входящего в здание Сената.

OceanofPDF.com

XXXIV

Когда Цезарь проходил через широкие двери, я обошёл Цинну и попытался приблизиться к Цезарю, но Децим быстро встал между нами, словно намеренно не давая мне подойти. Возможно, по обычаю, кто-то из приближенных Цезаря брал на себя обязанность доставить его в здание Сената, сопровождая диктатора на каждом шагу к его золотому трону; иначе Цезарь бы туда не добрался, преследуемый на каждом шагу просителями и доброжелателями.

Антоний, как консул, вероятно, должен был выполнять работу Децима, но Антония отвлекли и отвели в сторону.

Я почувствовал руку Цинны на своей руке.

«Гордиан, успокойся! Сделай глубокий вдох. Боюсь, эти шаги тебя утомили».

«Со мной все в порядке».

«Ты? У тебя лицо совсем раскраснелось. Я никогда тебя в таком состоянии не видел. Ты что, позволил Артемидору тебя огорчить? Греки, да благословит их Господь, умеют вносить драматизм в любую ситуацию. Он же всего лишь наставник, знаешь ли. Даже не поэт. Уверен, поднимает шум из ничего».

Мы бок о бок вошли в вестибюль Сената Помпея. Стены и пол были покрыты мрамором, какого я никогда раньше не видел: жёлтым с чёрными прожилками.

В центре пространства красовалась огромная картина, настолько известная, что даже я слышал о ней, хотя никогда её не видел. Она называлась «Воин со щитом».

«Восхождение» Полигнота Фасосского, привезённое в Рим Помпеем после одного из его успешных походов. Картине было более трёхсот лет, но выглядело так, будто ослепительная краска на дереве была ещё свежа. На фоне чёрной пустоты воин, обнажённый, если не считать греческого шлема, словно парил в воздухе. Его руки и ноги были раскинуты, а голова запрокинута, словно он смотрел в небо. В одной руке он держал меч. В другой руке, вытянутой к зрителю так, что она затмевала всё остальное, был щит, покрытый замысловатым узором и сказочными изображениями богов и чудовищ, столь же искусно проработанный, как знаменитый щит Ахиллеса из «Илиады». На мгновение я отвлекся от всех остальных забот, моё внимание было приковано к знаменитому произведению искусства, которое мало кто в мире удостоился увидеть из-за его местоположения. Цезарь тоже остановился, чтобы взглянуть на него, хотя, должно быть, видел его уже много раз.

Он оглянулся на меня. «Как ты думаешь, Гордиан? Возносится ли воин, подобно Гераклу, к богам на Олимпе? Или он стремительно падает с огромной высоты, устремляясь прямиком в Аид, устремляя взгляд в небеса?»

Я уставился на картину. «Мне и в голову не приходило, что воин, должно быть, мёртв».

Цезарь рассмеялся: «И всё же он либо поднимется… либо опустится.

Как Помпей любил эту картину! Как щедро он был с ней, делясь ею со своими коллегами-сенаторами.

Он двинулся дальше, Децим следовал за ним. Мы с Цинной последовали за ними через другую дверь в главный зал. Я затаил дыхание, поражённый высотой потолка. Из окон высоко в стенах лился рассеянный золотистый свет, освещая бурлящее море белого и красного. Требуемое для кворума число, если я правильно помню, составляло двести, и я прикинул, что в зале уже должно быть не меньше такого же числа сенаторов, и с каждой минутой прибывали новые. Высокий зал оглашался эхом…

Много голосов. Шум усилился, когда стало известно о прибытии диктатора.

Цезарь уверенно пробирался сквозь толпу.

Децим парировал любые попытки перебить его справа, в то время как сам Цезарь отклонял любые требования внимания слева, показывая пергамент Артемидора, как бы показывая, что он уже получил достаточно прошений на сегодня.

Среди сенаторов я увидел Цицерона. Он отступил назад и слегка склонил голову, когда Цезарь проходил мимо, и в ответ получил лёгкий кивок от диктатора. Когда я проходил мимо, Цицерон бросил на меня злобный взгляд.

«Я видел это!» — сказал Цезарь, оглядываясь через плечо. Цицерон выглядел огорчённым. Обернувшись на мгновение, Цезарь тихо сказал мне: «Думаю, стоило сделать тебя сенатором хотя бы ради того, чтобы увидеть это выражение лица Цицерона! Что ж, Гордиан, я заставил тебя улыбнуться. Наконец-то хорошее предзнаменование! Если я смог успокоить тебя, Искатель, то, несомненно, смогу очаровать даже самых непокорных сенаторов сегодня».

Цезарь направился к возвышению в дальнем конце зала. На этом возвышении, установленном на высоком постаменте, стояла статуя Помпея с поднятой рукой великого полководца, словно приветствуя своих собратьев-сенаторов. Статуя была невероятно реалистична, одна из тех статуй, которые, кажется, дышат и смотрят на вас. Её лицо имело необычайное сходство с моделью. Скульптор точно передал пухлую округлость лица Помпея и безразличную улыбку, которой он одаривал как друзей, так и врагов – улыбку человека, который, казалось, вот-вот поцелует вас… или убьёт. Нависание статуи над нами на пьедестале и её поразительное сходство с человеком, которого я видел обезглавливающим, делали её странно чудовищной. Я вздрогнул, одновременно заворожённый и отталкивающий образом Помпея.

Многие думали, что Цезарь уберет изображение своего поверженного соперника и переименует комнату в свою честь.

Вместо этого он позволил и имени, и статуе

Остаться. Метон назвал это знаком великодушия Цезаря, проявившегося в победе. Возможно также, что Цезарь испытывал некую долгую привязанность к Помпею и даже привязанность к нему, особенно теперь, когда тот был мёртв. Когда мы пересекали длинный зал и приближались к возвышающейся статуе, я заметил, как Цезарь поднял взгляд, и услышал, как он пробормотал себе под нос: «Мы снова встретимся, старый друг. Но пока ты стоишь, я посижу».

Затем Цезарь резко остановился и повернул голову, оглядывая помост с одной стороны на другую. «Мой стул», — произнёс он тихо, а затем громче: «Мой стул! Где мой стул? Почему мой стул не приготовлен для меня?»

«Думаю, — сказал Децим, — кто-то, должно быть, приказал его убрать, думая, что ты решил не приходить. Он слишком ценен, чтобы оставлять его без присмотра, как ты, конечно, согласен. Уверен, его уже несут, пока мы тут разговариваем — да, смотри, два раба его вносят».

Позолоченный стул внесли на возвышение, где рассеянный солнечный свет из высоких окон заставлял его мерцать, словно трон, созданный из золотого огня.