* * *

Собравшись с духом, Цинна заговорил, отвлекая мое внимание от близлежащих статуй в саду.

«После слов, которые оказывают мне такую честь, Цезарь, я не решаюсь произнести вслух ни единого стиха из опасения разочаровать слушателей».

«Чепуха, Цинна, — сказал Цезарь. — Эти люди, как и я, наверняка попадут под чары поэмы. Прочти же её нам сейчас».

Вам нужны написанные слова? — Он указал на свиток с его витиеватыми штифтами из слоновой кости.

Цинна покачал головой. «Я так долго трудился над каждым словом, что стихи запечатлелись в моей памяти».

Он поднялся с ложа и вышел к краю столовой, почти выйдя в сад, так что с одной стороны его обрамляли залитые лунным светом статуи Орфея, с другой – Вакха, а его собственное лицо ярко освещалось пылающими жаровнями. Расположение поэта и статуй было настолько идеальным, настолько театральным, что казалось почти надуманным, не просто совпадением – но кем? Не кем-то из присутствующих, подумал я; возможно, Судьбой.

Как и тогда, когда Цинна декламировал мне окончание «Смирны», я снова был очарован его голосом: тембром, ритмом, потоком слов — слов прекрасных и ужасающих, возвышающих и ужасающих, величественных и подавляющих,

Иногда они казались доносящимися откуда-то издалека, словно небесные гласы, а иногда – такими же интимными, как шёпот в ухо. Цезарь был прав, хваля его, подумал я, но то, что сотворил Цинна, было выше всяких похвал. Это было подобно грозе, лавине или бушующему наводнению, явлению, ошеломляющему смертные чувства, требующему полного внимания, но превосходящему человеческое суждение.

Цезарь был прав, говоря, что новая поэма превзошла «Смирну». Не просто превзошла, а в десять раз превзошла всё, что было создано римским поэтом до него.

Вкратце рассказывается история Орфея: его дар к музыке, его путешествие в подземный мир, потеря Эвридики.

Затем Цинна пришел к смерти Орфея.

На берегу реки Гебр, пытаясь утешить себя в горести Эвридики, Орфей сочинил прекраснейшую из своих песен – песнь скорби, но также и глубокой, бесконечной любви, любви, превосходящей время и смерть. Песнь была столь притягательна, что все существа останавливались, чтобы послушать. Львы и ягнята смотрели на Орфея глазами, полными слёз. Деревья склонялись к нему, стремясь обнять его своими густыми ветвями. Восхищённые скалы поднимались в воздух, выстраивались в причудливые фигуры и покачивались в ритме его стихов в подобии танца.

Только менады были невосприимчивы к его музыке. Группа вакханок, неистовствующих в лесу, наткнулась на Орфея, когда он пел. Они заткнули уши и закричали, ибо сладостная музыка грозила вырвать их из безумия, укротить, как она уже укротила всех остальных существ и даже сами стихии.

«Смотрите, смотрите на человека, который нас презирает!» — воскликнула одна из вакханок. Она метнула копьё в Орфея, но, будучи деревянным, копьё упало ниц перед певцом, затем поднялось перед ним и закружилось, танцуя в такт его песне.

Другая вакханка схватила камень и бросила его в Орфея, но другие камни образовали стену, преграждающую ей путь, так что она отскочила и упала на землю, а затем поднялась и присоединилась к своим собратьям-камням в танце.

Разъярённые вакханки завыли, а те, у кого были инструменты – флейты, тамбурины, ревущие рожки, барабаны из звериных шкур – подняли такой шум, что даже песня Орфея потонула в этом диссонансе. Теперь камни больше не могли слышать его песни, как и деревянные копья. Звери, окружавшие Орфея, разбежались. Скалы упали на землю. Деревья отступили.

Воющие вакханки окружили Орфея. Они забрасывали его камнями, били палками, пронзали копьями. Он продолжал петь, хотя теперь его слышали только вакханки. Его песня стала криком о пощаде, песней, которая могла бы растрогать даже Медузу Горгону, но вакханки были невозмутимы.

Они схватили его и начали терзать его плоть. Они оторвали ему руки, так любовно игравшие на лире. Они оторвали ему руки и ноги. Некоторые впивались зубами в дрожащую плоть, ещё тёплую от крови, а их сёстры распевали гимн Вакху Хищнику, Пожирателю Сырой Плоти – древнему имени бога, которое никто из ныне живущих не осмеливался прошептать, кроме вакханок.

Орфей всё ещё пел. Они пронзили его шею острыми ногтями и оторвали голову от тела. В Гебр они бросили его лиру и голову. Его губы всё ещё бормотали, его язык всё ещё шевелился, но ни один звук не вырвался из его бездыханного рта, чтобы очаровать реку, которая быстро несла его к морю.

Волна случайно бросила его голову на лиру, которая нежно обняла её, словно подушку. Когда голова, уже безжизненная, перекатывалась по струнам, это движение порождало самую странную и печальную музыку, когда-либо созданную, но ни один смертный не мог её услышать.