Я не знаю, стоит ли разбудить Шэй, спросить у нее, что это может означать. Боюсь, Септа вновь могла что-то со мной сделать, хотя на самом деле так не думаю. По крайней мере, не так, как она делала раньше. Но Шэй не спала день, ночь и еще один день. Она лишь подремала возле Ионы несколько часов назад. Она измотана, и я не хочу ее беспокоить.

Септа попрощалась? И то, как она это сказала — как будто это в последний раз, навсегда. Куда она может уйти?

Я не понимаю, но чувствую себя… по-другому.

Как-то легче, свободнее.

Ложусь в постель. Что бы ни случилось, ничего плохого я не почувствовала. Можно подождать до утра.

Узкое пламя мерцает и колышется, манит меня вперед, приглашает забраться в постель. Мне так страшно, но я делаю шаг навстречу. Покой здесь. Покой, покой…

Вокруг меня кружевные занавески, словно кровать принцессы. Я отбрасываю их в сторону. Постель такая мягкая и теплая, так отчего же мне так холодно? Надо бежать, я знаю, но нет сил сопротивляться. Покой, покой…

Я опускаюсь, ложусь. Занавески смыкаются вокруг. Свеча, что манила меня, тут, как и другие, и они отбрасывают тонкие круги света в темноте. Занавески слегка колышутся, когда я закрываю глаза. Покой, покой…

Но все это ложь, ловушка. Я не могу открыть глаза, но все равно вижу: от пламени свечей загораются края занавесок, покрывало. Огонь быстро пожирает ткань.

Эта мягкая постель — погребальный костер: то, что предназначено для мертвых, не для живых. Но я еще жива, я дышу.

Едва-едва.

Жар и боль настолько сильные, что я кричу.

Потом оказывается, что крик настоящий, но это не мой голос — и он не у меня в ушах, он в голове. Усталость гнетет так, будто я придавлена горой, и приходится заставить себя пошевелиться.

Я чувствую запах дыма.

Вылезаю из постели, иду в переднюю. Иона стоит у открытой двери и держится за косяк, словно упадет, если отпустит его. Келли тоже выходит из своей спальни.

Иона поворачивается.

— Там пожар, — говорит она почти шепотом. — Я вижу сияние… цвета. И вокруг звезд? — Трепет рябью пробегает по ее ауре. Она еще не понимает, что реально, а что нет; не сознает, что видит мир глазами выжившего.

Но сейчас я не могу ей помочь.

— Жди здесь, — говорю я Ионе. Вместе с Келли мы бежим через общину. Горит дом. Другие члены общины уже здесь, передают ведра с водой по цепочке. Но все тщетно. Единственное, что они могут сделать, это не дать огню перекинуться на деревья и дома вокруг.

Это дом Септы.

Я мысленно ищу ее, зову, потом зову вслух.

Ксандер тоже, — но ничего.

Никакого ответа.

Ее хорошенькая кровать, как у принцессы.

Ее свечи.

Ее погребальный костер.

Я медленно подхожу к сторожевому посту, вытянув руки, чтобы они их видели. Какое-то время меня не замечают, бездельники. Но когда замечают, все оружие и внимание тут же оказываются нацеленными на меня.

— Стой там, где стоишь! Руки вверх! — кричит один из них.

Я останавливаюсь, поднимаю руки над головой, жду, когда они решат, что делать.

Наконец двое из них приближаются ко мне в полном биозащитном снаряжении.

— Назовите свое имя и зачем вы здесь, — приказывает один из них.

— Я Кай Танзер, у меня иммунитет, поэтому вам не нужны костюмы. — Я начинаю опускать руку, чтобы показать татуировку, но это движение, должно быть, настораживает их, они вскидывают оружие, и я снова поднимаю руку.

— Не двигайтесь! Что вам надо?

— Я надеюсь, что доктор Соня Танзер, моя мать все еще здесь? Если нет, я хотел бы поговорить с Роханом.

— С Роханом? — Они переглядываются.

— Я не знаю его полного имени. Моя мать представила его как Рохана.

Один из них что-то говорит в радиопередатчик, затем жестом велит мне идти вперед.

В окружении вооруженных солдат я вхожу в обнесенный стеной город.

Глаза у Уилфа становятся круглыми, как блюдца, когда я говорю, что завтра за нами прилетят на вертолете.