— А как ты блокируешь выживших? Ты можешь научить этому других?

— Меня научил выживший. Это вопрос визуализации и укрепления защитных барьеров. Я мог бы объяснить, что делать, но совершенно уверен, что только выживший может как следует этому научить. Мне, например, потребовалось некоторое время, чтобы получилось.

Рохан откидывается на спинку стула, обдумывает мои слова.

— Даже если ты будешь один такой, это может пригодиться.

— Но мне нужно кое-что от вас взамен.

— Вот как? Я не уполномочен заключать сделки, но скажи, что ты хочешь, а мы посмотрим.

— Алекс заслуживает того, что вы хотите с ним сделать: посадить его в тюрьму и выбросить ключ, это как самое меньшее. Но остальные? Другие выжившие, которые бежали в Шотландию в поисках безопасного убежища? Они не той же самой категории. Они не причастны к тому, что произошло на Шетлендах. Нельзя ставить их на одну доску с Алексом. Это невинные люди, которые заболели и выжили. Их не за что винить.

— И?..

— Вы должны пообещать, что не примените против них силу.

Некоторое время Рохан молча смотрит на меня, и я не мешаю ему размышлять.

Наконец он вздыхает.

— Кай, давать обещания, которые невозможно выполнить, дело нетрудное. Я таких обещаний давать не стану, потому что не знаю, с чем мы столкнемся и какие средства придется использовать, чтобы достичь наших целей. Но скажу следующее: мы ни у кого не отнимем жизнь без самой крайней необходимости.

Наверно, он действительно так думает. Но как же Эзра?

— Вы говорили это же и в прошлую нашу встречу. Но с тех пор я видел совсем другое. Это и есть настоящая причина, почему я пришел сюда: рассказать, что там происходит.

И я подробно рассказываю, что случилось с пятнадцатилетней девочкой, чьим единственным преступлением было то, что она попыталась убежать. Ее застрелили в спину.

Лицо Рохана мрачнеет.

— Я лично прослежу за тем, чтобы этот случай был тщательно расследован. Если то, что ты рассказал, правда, виновные понесут наказание. И я даю тебе слово: ни одна жизнь — ни выжившего, ни кого-то другого — не будет отнята без крайней, абсолютно крайней необходимости. Только если это будет совсем уж неизбежно. Я позабочусь, чтобы этот приказ был донесен до всего личного состава.

Достаточно ли этого?

У меня нет выбора. И если я буду там, то, возможно, мне удастся предотвратить неподходящее развитие событий.

Рохан протягивает руку, я пожимаю ее.

Пожимаю, но помню про Эзру.

«Фрейя?» Я ощущаю у себя в голове прикосновение чужого разума. Это Ксандер. Узнаю его сразу же, ведь его ни с кем не спутаешь: ни его самого, ни его голос, ни это мягкий мысленный контакт.

«Да, это я».

«Буду на месте минут через пять. По-прежнему все чисто?»

«Да. Никаких признаков жизни».

«Нам придется сразу же лететь. Только что было замечено какое-то воздушное судно, направляющееся на запад».

«ВВС?»

«Не знаю. Но лучше, чтобы нас не видели».

Мы ждем под сенью деревьев у края крикетного поля. Скоро до нашего слуха доносится гул вертолета, потом и он сам появляется в поле зрения.

На секунду вертолет как будто зависает в воздухе, затем начинает медленно снижаться. Вертящиеся лопасти взметают пыль и листья, когда он опускается на высокую траву.

Дверца начинает открываться, и я чувствую нетерпение Ксандера.

Уилф стоит рядом со мной с Мерлином на руках. Коту явно не нравится такой выбор транспорта, да и Уилфу тоже.

— А разве он не заглохнет, чтобы мы могли в него сесть?

— Нет, но не бойся. Лопасти выше, чем кажутся, и наши головы не заденут.

— Ты уверена?

— Да, — отвечаю я. — Идем. — Я легко касаюсь его сознания и успокаиваю, как могу, пока мы подходим к вертолету и пригибаемся, потому что так хочет Уилф. Он уже не тот мальчик, что был раньше. Прежде он никогда вот так не боялся, но после гибели Эзры утратил детское жизнелюбие.

Ксандер выходит нам навстречу.

— Фрейя. Очень рад снова тебя видеть, — говорит он, улыбаясь своей неотразимой улыбкой. — А это, должно быть, Уилф.

— Привет, — неловко отзывается мальчик.