Когда он вообще начал испытывать ко мне сексуальное влечение?

Может ли это быть частью какой-то болезненной одержимости моими шрамами? Его интерес к ним был тревожно очевиден с момента, когда он впервые их увидел – отсюда и перемены в моем рационе, и в повседневной жизни.

А может, его возбуждала сама идея секса с неопытной девушкой? Я вспомнила его интерес, когда на яхте упомянула о своей неповрежденной девственной плеве. В его взгляде что-то изменилось, появилось почти первобытное влечение к тому, что он воспринимал как нетронутое и незапятнанное.

Он был учёным до мозга костей и видел в этих физических атрибутах ключи к более глубокой тайне внутри меня, которую он был полон решимости разгадать, невзирая на мой комфорт или согласие. Его особый интерес к моим шрамам и девственности складывался в тревожную закономерность. Это рисовало портрет мужчины, чьи желания подпитывались пугающей смесью собственничества и болезненного любопытства к тому, что он не мог буквально препарировать.

Я завернулась в белый пушистый халат и уставилась на зеркало. Мои пальцы замерли над повреждениями, которые он нанес – следы на шее, где он душил меня, синяки на руках от его хватки, ссадины на коленях от ковра.

Я думала, что полностью оцепенею, но обычная апатия, которую демонстрировал мой язык тела, отсутствовала. Распухшие глаза странно горели, кожа порозовела, а щеки покрылись ярким румянцем.

Я никогда не подпускала никого слишком близко. Я жила внутри крепости, которую сама же построила, но он сумел разрушить мои стены. Почему я не ушла в себя, как обычно? Это была моя защитная реакция по умолчанию. Вместо этого я выглядела живой.

Я покачала головой.

Со мной было что-то не так. Логичнее всего было бы позвонить психотерапевту, но я медлила, опасаясь, что она сообщит о нашем разговоре в правоохранительные органы. По закону она обязана была сообщать о преступлении.

Но было ли преступление? На яхте мы действовали по обоюдному согласию, и заниматься сексом – не противозаконно. А во второй раз… граница согласия оказалась слишком размытой, возникшей из глубокого недопонимания, а не из злого умысла.

Возможно, всё еще можно было исправить, и мне не стоило рисковать, предавая это огласке.

Хотя отец и лишил меня поддержки, он бы пошёл войной на Максвеллов, если бы узнал о случившемся. Это обострило бы их и без того ухудшающиеся отношения и втянуло бы меня в эпицентр самого громкого скандала года. Я не выдержала бы такого внимания. Дэймон подумал бы, что я соблазнила его брата после того, как годами без стыда преследовала его. Хуже всего – профессор Максвелл потерял бы свою лабораторию и репутацию.

Никто не выиграл бы, если бы я сообщила об инциденте. Лучшее, что я могла сделать, – это стереть его из памяти и притвориться, что последних нескольких дней никогда не было.

— Эй! Я принесла твой любимый лавандовый латте.

Голос застал меня врасплох, и я резко повернулась лицом к соседке. Я разглядывала свое отражение в зеркале и не слышала, как она вошла. В руках у неё были два стакана кофе из нашего любимого университетского кафе – Бейглтаун. Мы частенько там завтракали, обедали, и просто отдыхали. Она поставила один из стаканов на стол; на крышке было выведено мое имя – Роза.

Несколько секунд Амели пристально смотрела на меня.

— В тебе что-то изменилось. Но в хорошем смысле. Что произошло?

Я украдкой снова взглянула в зеркало. Большую часть следов после нападения я скрыла, а халат скрывал ссадины от ковра. Могла ли она понять что-то по моему лицу?

Амели ткнула в меня пальцем.

— Стрижка?

— Нет.

Она подозрительно прищурилась.

— Ты буквально светишься. Я слышала о «вампирских» процедурах для лица – там используют кровь, чтобы кожа выглядела лучше. Ты делала такую?

— С тех пор, как видела тебя утром? Конечно нет. Ни стрижки, ни кровавой процедуры.

Ее взгляд смягчился.

— Кстати, как всё прошло с профессором Максвеллом? Почему он был такой злой?

Я резко выпрямилась при упоминании его имени. Вести себя непринуждённо после случившегося было невозможно.

— Я неправильно подписала этанол. Представь его удивление, когда он чуть не смешал его с азотной кислотой. — Я выдавила смешок.

Она нахмурилась.

— Но ты же такая внимательная. Ты всё проверяешь по несколько раз.

Я отвела взгляд.

— Все совершают ошибки, а эта была серьезной. Мог быть взрыв. Мне повезло, что он ограничился предупреждением.

Амели нахмурилась еще сильнее.

— Не похоже на него.

— Очевидно, будет какое-то академическое взыскание, и он понизит мою оценку на балл, — быстро добавила я, чтобы звучало правдоподобнее. Но, кажется, перегнула палку.

— Это абсурд. Он практически забрал тебя из группы, потому что ты такая скурпулезная. Но один прокол – и он снижает тебе оценку? Мы должны обратиться к администрации университета.