Я неторопливо поднялся по ступенькам на второй этаж, что разозлило её ещё сильнее. Добравшись до площадки, я услышал, как Дэймон пытается её успокоить.

— Ну почему он такой жестокий? — рыдала она, пока он утешал её.

— Всё в порядке, мам. Не плачь.

Если бы мне пришлось угадывать, её задел не мой поступок. Она была расстроена тем, что Дэймон отказывался видеть меня таким, какой я есть на самом деле – грубым, ненужным ребёнком, ставшим их головной болью. Я не соответствовал её стандартам – в отличие от идеального Дэймона. Её ужасало, что маленький мальчик способен нарушать правила и подставлять других без тени сожаления. Когда мы с Дэймоном играли в «Монополию», я подкладывал отели на свои владения, пока он был в туалете. Мать называла это «жульничеством», я – «стратегическим управлением активами». Я убедил Дэймона, что мытьё посуды закаляет характер, поэтому он три года мыл её за меня. В десять лет я уговорил Эми Бергер – влюблённую дурочку, которая таскалась за мной хвостом – взять вину за пожар в кабинете химии после того, как мой эксперимент провалился. В одиннадцать лет я подделывал мамины подписи на замечаниях. К двенадцати понял, что умнее своих учителей, и регулярно прогуливал уроки, если предмет меня не интересовал. На алгебре я исправлял уравнения мистера Петерсона, а затем уходил, когда он начинал путаться в объяснениях.

Каждый инцидент, каждая записка из школы о моём «деструктивном поведении» или «асоциальных наклонностях» были подтверждением её давних подозрений, что я – воплощение дьявола. Моё детство было пропитано горечью её разочарования: отрывистым тоном, который она берегла специально для меня; тем, как её губы сжимались в тонкую линию, когда я входил в комнату; и тем, как она невольно отшатывалась, если я проходил слишком близко. Моё существование представляло для неё загадку, которую она не могла ни решить, ни игнорировать – постоянное напоминание о единственной переменной в её жизни, которая отказывалась подчиняться. Наказания и затяжные лекции не возымели никакого эффекта, кроме как обучили меня искусству угрюмого сопротивления. Затем появились терапевты. Череда женщин в мягких кардиганах, которые спустя несколько месяцев выносили один и тот же вердикт: «Он одарен и так себя ведет, потому что ему скучно».

Они повторяли эти слова, потому что я приучил их верить в это. Моя мать подозревала обман, но не могла найти терапевта, которого я не мог бы перехитрить. Никто из них не соглашался отправить меня в обязательную школу для проблемных детей с нарушениями поведения. Я делал всё, чтобы получить преимущество и манипулировать ничтожными людьми, заставляя их подчиняться моей воле. Правила, касающиеся меня, могли бы быть написаны секретным кодом – настолько они были для меня несущественны.

Но Дэймон… Дэймон был золотым и сияющим, воплощением человеческой порядочности. В глазах матери я был генетической ошибкой, которая угрожала развратить её идеального первенца. Было логично сосредоточиться на том ребёнке, из которого ещё можно было вылепить достойного человека. Единственной занозой в её боку был я. Наши родители боялись, что я испорчу Дэймона, и хотели избавиться от меня, прежде чем это случится. К несчастью для них, Дэймон питал иллюзию идеальной семьи, включавшей всех четверых. Мать не могла рисковать, что Дэймон возненавидит её за разрушение его фантазий, и в итоге прекратила попытки отослать меня прочь.

Она всегда из кожи вон лезла, чтобы сделать Дэймона счастливым. Это удивляло меня. Зачем люди унижаются в обмен на связь? Зачем цепляются друг за друга, словно формирование пожизненных уз может придать их жалким жизням хоть какой-то смысл? Люди были слабы, и я не понимал этой навязчивой потребности в связях. Даже для моего близнеца я был паршивым братом всё наше детство. Лишь после смерти матери я начал проявлять терпение к Дэймону. Её смерть опустошила его, и, в отличие от меня, он плохо переносил одиночество. Вряд ли я получу награду «Брат года» за свои усилия, но с тех пор, как наша мать умерла, я перестал отталкивать его.

Тем не менее, это не была связь, в которой я остро нуждался.

Но Роза… Роза была другой. Впервые в жизни я жаждал связи с другим человеком.

Мои чувства не вписывались в общественные нормы, и никто не стал бы слагать о них оды. Скорее, это было нечто дикое, вонзившее зубы в мою плоть; как цепь, которую я не просил, пока она не обвила мне шею.

Она стала моим смыслом, которого раньше не существовало. До неё у меня была только работа – единственное, в чём я был уверен. Но смысл… это нечто иное.

Это – зависимость.

Конечно, наши отношения вызовут пересуды. Я уже слышал, как Святой Дэймон бубнит о том, что я ставлю под угрозу свою карьеру. Но я разберусь с университетом. Я смогу заставить декана закрыть глаза, если ускорю работу над своими проектами. Минус? Придётся нанять больше некомпетентных сотрудников.

Семья Розы тоже будет против, но до тех пор, пока я чувствовал её запах на своей коже, мне было плевать. Моя потребность в ней превосходила всё, что я знал. Это было не просто желание, это было нечто абсолютное.

После месяцев мучений я наконец оказался в раю. Я вкусил, какой может быть жизнь с ней – и сотру в пепел любого, кто попытается отнять её у меня.

26.Роза?

Я проснулась в полутёмной комнате и провела рукой по своему телу. На мне была мужская рубашка, а тело ныло от непривычной боли между бёдер. Шторы были задернуты, но сквозь щель пробивался солнечный луч, позволяя разглядеть президентские апартаменты суперъяхты. Лёгкая улыбка тронула мои губы, когда яркие образы прошлой ночи вспыхнули в памяти. Я закрыла лицо ладонью. Это наконец случилось. Всё, о чём я мечтала, сбылось. К моему удивлению, он был в восторге, что я оказалась девственницей, и моя неопытность его нисколько не смутила.

Не в силах сдержать радость, я перевернулась. Мой затуманенный взгляд сфокусировался на пустой кровати. Я потрогала соседнюю подушку. Она была холодной.

— Дэймон? — позвала я.

Ответа не последовало.

Я прислушалась, но из ванной или с первого этажа не доносилось ни звука. В недоумении я нахмурила брови.

Сбросив одеяло, я закуталась в одну из белых простыней. Затем включила свет и проверила нижний уровень апартаментов. Там было пусто.

Роза: Где ты?