— Прохор Игнатьевич, — поздоровалась она тепло. — Как приятно видеть вас снова.

— Лариса Сергеевна, — я поклонился. — Благодарю за вчерашнюю беседу.

— Многие знатные семьи жаждут узнать хоть что-то о судьбе своих близких, — боярыня говорила негромко, но её слова были слышны окружающим. — Не могли бы вы дать эту ясность тем, кто гадает, что случилось с их мужьями, братьями, сыновьями и внуками?

Вот оно. Прямой вопрос о пленных. Я ожидал его.

— Понимаю, боярыня, — ответил я искренне. — Именно поэтому я здесь. Надеюсь, сегодня я смогу ускорить возвращение пленных домой.

Лариса внимательно посмотрела на меня, в её глазах мелькнуло понимание.

— Возвращение пленных… — протянула она задумчиво. — Об этом многие мечтают. Многие из тех, кто будет голосовать.

Наши взгляды встретились. Она поняла. Умная женщина.

Я двинулся дальше, к дальней стене, где Орест Скрябин держался обособленно со своей группой чиновников. Худой мужчина с желчным лицом и впалыми щеками даже на светском приёме держал в руках магофон, в который что-то записывал. Рядом с ним стояли люди в строгих костюмах, главы иных Приказов, некоторые оживлённо дискутировали.

— Маркграф Платонов, — Скрябин кивнул сухо. — Вы предлагаете… существенные изменения в устройстве княжества. — Он поморщился, словно от зубной боли. — Но наши традиции складывались веками. Разве не опасно их ломать?

— Я не ломаю традиции, — возразил я спокойно. — Я удаляю те, что превратились в оковы. Церемонии останутся. Порядок останется. Но несправедливость — нет.

— Вы слишком уверены, что знаете, что справедливо, а что — нет, — собеседник говорил быстро и нервно.

— А вы слишком уверены, что старое всегда лучше нового, — парировал я.

Скрябин поджал губы и отвернулся, возвращаясь к своим записям.

Я оглядел зал. Четыре встречи. Четыре совершенно разных подхода. Воронцов — открытая враждебность. Кисловский — деловой расчёт. Ладыженская — осторожная поддержка. Скрябин — бюрократическое неприятие перемен.

Постепенно вечер перешёл в официальную часть. Представитель Боярской думы поднялся на небольшую трибуну в центре зала и поднял руку, призывая к тишине. Разговоры постепенно стихли.

— Господа, — его голос был громким и торжественным. — По традиции каждый кандидат на княжеский престол имеет право обратиться к собравшимся. Прошу внимания.

Первым поднялся Харитон Воронцов. Он взошёл на трибуну с прямой спиной и гордо поднятой головой. Пауза. Взгляд скользнул по залу, задержался на группе родственников погибших.

— Дамы и господа, — начал глава рода Воронцовых. — Наше княжество пережило тяжёлые времена. Предательство. Унижение. Разгром нашей армии. Но Владимир всегда поднимался из пепла сильнее прежнего. Воронцовы — древний род, хранители традиций, защитники чести. И я клянусь вам: если вы изберёте меня князем, я верну Владимиру величие. Верну честь. Верну справедливость для тех, кто пал, защищая наши земли!

Из его группы поддержки раздались выкрики одобрения:

— Верно говорит!

— За честь Владимира!

Харитон сошёл с трибуны под аплодисменты своих сторонников. Я наблюдал за ним, отмечая, как умело он играет на эмоциях. Месть, облачённая в красивые слова о чести.

Следующим поднялся Николай Кисловский. Полный мужчина тяжело взобрался на ступени, поправил цепь на жилете.

— Дамы и господа, — его голос был деловым, практичным. — Я не буду говорить о величии прошлого. Я говорю о реальности настоящего. Нашей казне нужно восстановление. Нашей торговле — стабильность. Нашим купцам — предсказуемость. Я тридцать лет управлял Таможенным приказом. Я знаю, как работают финансы княжества. Выберите меня — и я гарантирую процветание для всех, кто готов честно трудиться.

Осторожная поддержка из зала. Несколько кивков, вежливые аплодисменты. Но заметно меньше энтузиазма, чем рассчитывал Кисловский. Глава Таможенного приказа сошёл с трибуны с недовольным лицом.

Орест Скрябин поднялся следующим. Худой чиновник даже на трибуну взошёл с папкой в руках.

— Уважаемые дамы и господа, — начал он быстро и нервно. — Закон — основа любого государства. Процедуры, регламенты, порядок — вот что отличает цивилизацию от хаоса. Наше княжество нуждается не в революционных изменениях, а в строгом соблюдении существующих норм. Я готов…

Зал откровенно скучал. Кто-то зевнул. Несколько человек отвернулись к столам с закусками. Скрябин продолжал методично перечислять пункты своей программы, но никто не слушал. Он сошёл с трибуны под вялые аплодисменты.

Моя очередь.

Я поднялся на трибуну. Зал настороженно затих. Сотни взглядов устремились на меня — любопытных, враждебных, выжидающих. Я достал из внутреннего кармана сложенный документ. Официальная бумага на гербовом бланке с печатями.

— Дамы и господа, — начал я, и голос мой прозвучал твёрдо в наступившей тишине. — Прежде чем говорить о будущем, нужно решить вопрос настоящего.