Офицеры молчали, переваривая услышанное. Кто-то с надеждой, кто-то со скепсисом, кто-то с открытой враждебностью. Но все понимали — время меняется. Старая система рухнула вместе с Сабуровым. Новая строилась прямо сейчас, на их глазах.

И им предстояло решить — стать частью этого будущего или остаться в прошлом.

Больше часа мы беседовали. Я отвечал на многочисленные вопросы, озвучивая своё видение развития вооружённых сил Владимирского княжества. Казармы я покинул с глубоким чувством внутреннего удовлетворения.

Неделя пролетела в череде встреч, переговоров и бесконечных разговоров. Боярские рода, военные, купцы, чиновники — я методично собирал голоса, обещая каждой группе то, что им было нужно. Справедливость. Возможности. Будущее.

Воронцов тоже не сидел сложа руки. Его люди работали в тени, напоминая о долгах, давя на старые связи, шантажируя компроматом. Кисловский покупал голоса через торговые контракты. Даже после самоотвода Ладыженской её сторонники разделились между мной и остальными кандидатами.

Но вот настал день голосования.

Я стоял перед входом в Большой зал Боярской думы, поправляя манжеты. Ярослава рядом проверяла, ровно ли лежит галстук. Её пальцы задержались на моём плече на секунду дольше необходимого.

— Готов? — спросила она тихо.

— Всегда готов, — ответил я.

За дверью гудел Большой зал Боярской думы. Больше сотни избирателей собралась, чтобы определить судьбу княжества. Главы родов, купеческая гильдия, высшие офицеры, представители духовенства. Каждый с бюллетенем в руке. Каждый с правом изменить историю.

Я сделал всё, что мог. Встречи, обещания, демонстрации силы и справедливости. Раскрытие заговора Гильдии добавило мне очков. Освобождение пленных, которое можно было приблизиться избранием меня на престол, склонило умеренных. Оружие из Сумеречной стали впечатлило военных.

Но достаточно ли этого?

Дверь в зал открылась. Илья Петрович Акинфеев склонил голову:

— Маркграф, пора. Голосование начинается.

Я кивнул, расправил плечи и шагнул к двери.

Следующий час решит, стану ли я князем по праву — или останусь просто завоевателем, взявшим город силой.

Я шагнул в зал Боярской думы, и гул голосов затих. Высокие своды, амфитеатр из резного дерева, ряды скамей, заполненных боярами в парадных костюмах и мундирах. Запах старого дерева, дорогих одеколонов и нервного пота. Атмосфера напряжённого ожидания.

Мой взгляд скользнул по первому ряду. Пожилая боярыня Ладыженская, убелённая сединами, сидела прямо, как струна. Полноватый Кисловский в дорогом костюме с рубиновым шитьём нервно поправлял манжеты.

И Харитон Воронцов. Патриарх боярского рода, брюнет с холодными серыми глазами и насмешливой складкой у губ. Он встретил мой взгляд спокойно, почти с вызовом. Человек, который последнюю неделю методично пытался разрушить мою репутацию.

Чем ближе подступал день голосования, тем напряжённее становилась борьба. Конкуренты не собирались уступать без боя.

Воронцов начал первым. Его люди методично обрабатывали старших офицеров армии, гвардии и Стрельцов Владимира, пытаясь подкупить. Деньги, должности, земельные наделы — стандартный набор инструментов. Несколько командиров, среди которых совершенно ожидаемым образом оказался старый полковник, купивший должность, поддались. Большинство отказались, но сам факт попыток говорил о серьёзности намерений нового главы рода.

Затем он сменил тактику. Если прямой подкуп не работает — работай на разрушение репутации. Воронцов играл на «чужеродности» маркграфа. Я из Пограничья, не из столицы. Не свой. Деревенщина, пришедший с окраины, чтобы захватить власть. Дескать, какое право имеет человек из глуши командовать древним княжеством?

Абсурд, конечно. Я родился во Владимире, вырос здесь, учился в местной академии. В Угрюмиху попал по приговору, а не по собственной воле, и провёл там всего восемь месяцев. Но на то она и лживая пропаганда, чтобы не иметь ничего общего с правдой. Мой противник играл не на логику, а на эмоции. На предубеждения старой знати против выскочек. На страх перед переменами. И надо признать — играл неплохо.

Слухи множились, как грибы после дождя. Прохор Платонов — жестокий деспот. Убивает пленных без суда и следствия. Казнит людей за малейшее инакомыслие. В Угрюме царит атмосфера страха — любое слово против воеводы оборачивается виселицей.

Воронцов вспоминал реальные казни преступников и предателей в моей Марке. Да, я карал. Да, публично. Но только тех, кто заслужил — людей, кравших продовольствие во время войны, убийц, изменников. Патриарх же рисовал картину мрачного тирана, топящего любое несогласие в крови. Якобы я задушу свободу мысли, превращу княжество в военный лагерь, где все ходят по струнке и боятся открыть рот.