Старик краем глаза следил за мной, но не оборачивался. Я налил в его огромную, эмалированную кружку крепкой заварки, долил кипятку, положил два куска сахара — именно так, как он любил. Поднёс и поставил рядом с его рукой на верстак.

Только тогда он прекратил пилить и отложил напильник. Вздохнул так, что, кажется, сдвинулась вся пыль в цеху. Взял кружку.

— Ну что, — буркнул он, не глядя. — Пришёл попрощаться? Подальше от наших дурацких машин к своим… умным книжкам?

— Не совсем, — сказал я, прислонившись к верстаку. — Борис Петрович предложил остаться. На полставки. После учёбы.

Федот Игнатьевич замер с кружкой на полпути ко рту. Потом медленно, очень медленно, отпил глоток. Поставил кружку.

— После учёбы, — повторил он. — Значит, не бросаешь.

— Не бросаю. Станок-то я вам так и не доделал. А я, — тут я сделал небольшую паузу, — не люблю бросать начатое.

Старик долго смотрел куда-то мимо меня, в пространство, наполненное скрежетом металла и шумом машин. Потом его лицо, всё в глубоких морщинах и машинном масле, дрогнуло. Не улыбка. Нечто более редкое и ценное — выражение сурового, молчаливого одобрения.

— Чай, видать, холодный уже, — вдруг проворчал он. — Петька! Сбегай за кипятком! И свою кружку тащи! Раз уж наш «студент» остаётся… надо бы обмыть, хотя бы чаем.

Петька, который вовсю пялился на нас из-за станка, сорвался с места как ошпаренный.

День пролетел в привычной суете, только атмосфера в цеху была уже не прощальной, а скорее… празднично-деловой. Вечером, перед самым гудком, мы втроём: я, Федот Игнатьевич и сияющий от радости Петька, сидели у верстака над тремя дымящимися кружками. Молчали в основном. Иногда старик ворчал что-то про «механику, там, учи, а то на глазок не всегда выйдет». Петька кивал на каждое его слово.

Уходя, я уже надевал сюртук, когда Федот Игнатьевич всё ещё над чем-то копался у своего станка.

— До завтра, Федот Игнатьевич, — сказал я в дверях.

Он не обернулся, только махнул рукой в ответ. И я, уже выходя, бросил на прощание, скорее себе, чем ему:

— Да и станок… как я мог вас покинуть, не доделав. Такой-то проект.

Из темноты цеха донёсся лишь сдержанный, похожий на покашливание, звук. Могло быть, что угодно. Но я решил, что это — смех.

Назавтра, во время утреннего визита в кузницу, где царила мрачная, но деятельная тишина разбора «останков» Феликса, я заявил Гришке, что он мне нужен. На весь день.

— По какому делу? — буркнул он, не отрываясь от схемы разобранного шарнира.

— По делу приобщения к цивилизованной жизни студенческой молодежи, — ответил я, уже надевая менее потрёпанный пиджак. — Или ты хочешь, чтобы твой начальник ходил в институт в рваных сапогах и с мешком из-под картошки? Идём.

Гришка ответил не сразу. Он молча отложил чертёж, смерил меня взглядом, в котором читалась целая гамма эмоций: от «опять эти твои причуды» до глуповатого любопытства. Потом беззвучно выругался себе под нос, скинул промасленный фартук и кивком дал понять, что готов.

Тула встретила нас утренней суетой. Воздух был свеж, пах дымом, хлебом и конским навозом — стандартный городской коктейль. Мы свернули с Собачьего переулка на более людные улицы, и Гришка невольно стал идти ко мне ближе, его взгляд беспокойно скользил по толпе, выискивая знакомые или враждебные лица. Старая привычка. Я же шёл расслабленно, но с той внутренней собранностью, что не позволяла никому задеть меня за живое.

Рынок, к которому мы вышли, был не тем Житным, где брал заказы Карпович, а более обширным, «всеядным». Здесь торговали всем, от живности и овощей до скобяного товара и готового платья. Гул стоял оглушительный: крики зазывал, блеяние овец, скрип телег, перебранки. Гришка нахмурился, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Его стихия тихие переулки и теперь ещё кузница, а не этот людской муравейник, от которого он уже отвык.

— Ты ищешь что-то? — перекрикивая шум, спросил он.

— Форму, — кратко бросил я, прокладывая путь к рядам, где торговали тканями и готовой одеждой.

Форма. В Российской Империи, особенно в технических вузах, к этому вопросу относились с почти военной серьёзностью. Студент Императорского Тульского технического иснтитута (именно таким было его полное название) обязан был являться в строго установленном виде. Не просто сюртук, а мундир. Я подошёл к лавке, где на манекенах красовались образцы: тёмно-зелёное сукно, чёрный бархатный воротник, позолоченные пуговицы с имперским орлом. Фуражка с зелёным околышем и чёрной тульей. Всё строго, без излишеств, но с налётом казённого величия.