Чем ближе я подходил, тем больше нарастала монументальность постройки. Тени от контрфорсов ложились длинными мрачными полосами. Ступени под ногами были широкими, отполированными тысячами ног. Я поднимался, и гул толпы сзади начал ослабевать, отфильтровываясь толстыми стенами. Здесь, на лестнице, уже царила другая акустика — приглушённая, с лёгким эхом.

Я пересёк последнюю ступень и оказался перед дверьми. Массивные, дубовые, обитые чёрным кованым железом. Они были приоткрыты, и изнутри тянуло прохладным сквозняком, пахнущим старыми книгами, меловой пылью, и воском для паркетов. Запах храма, только не веры, а знания.

Я не колебался, не оглядывался на кипящий позади меня бульвар. Я сделал глубокий вдох воздуха свободы — воздуха улицы, смешанного с запахом дыма и опавших листьев, и переступил порог. Из мира стихийной, шумной жизни в мир порядка, дисциплины и системного знания, моё новое поле боя.

Внутри здания гул был иным, резонирующим под высокими сводчатыми потолками, вбираемым толстыми стенами и ковровыми дорожками в длинных коридорах. Он напоминал шум внутри огромного, хорошо сделанного механизма — ровный, с массой отдельных, но сливающихся звуков: шагов, приглушённых голосов, скрипа дверей, далёкого смеха. Воздух был прохладным, пахло старым деревом, типографской краской и пылью, веками оседающей на фолиантах.

Я двинулся по главному коридору, не замедляя шага. По сторонам мелькали лица, мундиры, группы студентов. Здесь, под сводами, социальная карта проступала ещё чётче. Первокурсники, такие как я, с ещё не обтёршейся новой формой, с немного растерянными, но горящими глазами, сбивались в кучки, нервно перешептывались, сверяя расписания. Старшекурсники шли увереннее, портфели слегка потрёпанные, лица часто усталые или скептически-равнодушные; они громко перебрасывались профессиональными терминами, не глядя по сторонам, демонстрируя свою принадлежность к избранным. Мелькали и фигуры преподавателей в форменных сюртуках другого покроя, с седыми бакенбардами и неспешной, величавой походкой, как айсберги в этом потоке молодости.

Я не сбивался с пути. Расписание, месторасположение аудиторий, имена ключевых профессоров, я изучил это заранее, как изучал план фабричного цеха. Моя цель была на втором этаже, в конце правого крыла: аудитория номер двести восемь, «Введение в теоретическую механику». Лекция профессора Грубера, человека, чьи труды я уже пролистал и чей ум, судя по всему, был остёр и лишён сантиментов. Идеальная отправная точка для старта.

Поднявшись по широкой мраморной лестнице, я свернул в нужный коридор. Здесь было чуть тише. Студенты, уже отыскавшие свои аудитории, рассаживались внутри, доносился сдержанный шум голосов, скрип передвигаемых скамеек.

Дверь нужной мне аудитории была такой же массивной, как и входная, но уже без железных узоров. Гладкое дерево тёмного дуба, матовое стекло в верхней части, на котором была нанесена аккуратная белая надпись. Медная ручка, отполированная до золотистого блеска тысячами прикосновений.

Я подошёл, уже мысленно готовясь переступить порог, сделать первый шаг на эту новую территорию. Рука потянулась к холодной металлической ручке…

И в этот момент дверь распахнулась изнутри.

Она открылась не полностью, не для выхода толпы. Она открылась ровно настолько, чтобы в проёме возникла фигура. Фигура в таком же, как у меня, тёмно-зелёном мундире, но сидящем на нём безупречно. Волосы, тёмные и густые, были убраны с безукоризненным пробором. Плечи прямые, осанка как выправка кадета лучшего училища.

Аркадий Меньшиков.

Он не выглядел взъерошенным или яростным, как в наших прошлых стычках. Его лицо было холодным, словно маска из фарфора. На губах играла не улыбка, а её тонкая, отточенная до бритвенной остроты имитация. В глазах не было бешеной злобы, лишь глубокая, ледяная надменность и… предвкушение. То самое предвкушение кошки, которая не просто поймала мышь, а загнала её в самый угол своей огромной, роскошной комнаты.

Время на миг споткнулось. Шум коридора отступил, превратившись в приглушённый фон. Мы стояли в тишине нашего личного противостояния, разделённые лишь метром пространства и взглядами, которые встретились и сцепились, как шпаги в первых позициях дуэли.

Он первым нарушил тишину. Голос был мягким, обращение вежливым, но каждый слог был пропитан ядом высшего сорта, ядом, который не кричит, а просачивается в уши медленной, но неизбежной струйкой.

— А, господин Данилов. — Его взгляд буквально прожигал меня. — Время детских игр прошло, я смотрю. Надел-таки студенческий мундир?

Я не ответил, только смотрел, анализируя. Видел каждую деталь: безупречный пробор, тень усталости на лице (недосып после кутежа?), уверенную, явно заученную позу. Он играл роль, роль наследника, хозяина положения.

Он сделал едва заметный шаг вперёд, намеренно блокируя проход полностью. Наклонился чуть ближе, понизив голос до интимно-угрожающего шёпота, который был слышен только мне:

— Добро пожаловать… в настоящую жизнь. Здесь твои фокусы с гвоздями и глиной не пройдут. Здесь играют по-крупному: умом, связями, репутацией. И я буду крайне рад тебе это наглядно продемонстрировать.

Моя реакция была иной: я не отступил, не изменился в лице, не один мускул не дрогнул на моём лице. Только глаза, встретившие его ядовитый взгляд, стали холоднее полированной стали. Я смотрел не на него, а сквозь него. Видел не сына влиятельного человека, а очередное препятствие на местности. Сложное, неприятное, но всего лишь препятствие. Я уже мысленно обходил его, просчитывая траекторию, оценивая опоры и слабые точки.