Дверь в палату открылась, и в щель просунулось улыбающиеся лицо. Алиса приложила палец к губам и проскользнула внутрь.

— Опять стащила из столовой пирожки, — догадался Алеша.

— Конечно, — защебетала девушка, — а то Батарейка тебя только супом и кормит. Ну разве так можно? Ты уже прозрачный весь. На вот.

— Нормально меня кормят, — возразил Алеша, но пирожок взял. Тот оказался с вишней. — Спасибо.

— Ура, наконец-то «спасибо», а не «Алиса, перестань нарушать правила».

— С тобой все-равно бесполезно спорить.

— Я, между прочим, о тебе забочусь.

— Угу.

— Если бы не Батарейка, я бы тебе и отваров принесла для скорейшего выздоровления.

— Алиса, меня и так отварами поят, или ты своего чужим не доверишь? — Алеша отряхнул руки и потянулся к кружке с чаем.

— Еще бы я тебя кому-то доверила. Уведут, — засмеялась девушка.

— Ага. Укатят.

Алиса порой была невозможна. С ее чрезмерной и немного детской заботой, глупыми шутками и страстью к болтовне. Алеше вообще иногда казалось, что встречаться они начали только потому, что это предложение промелькнуло в бесконечном щебете колдуньи, а он в силу особенностей речи не успел ответить «нет». И все же на девушку не получалось долго злиться и раздражаться, слишком она напоминала веселое белокурое солнышко.

Алеша погладил подругу по голове, и девушка тут же придвинулась ближе, схватилась за его руку и посмотрела заботливо и встревожено. Так же, как когда-то смотрела на другого прикованного к постели колдуна…

Дверь палаты была открыта, и Алеша заглянул без стука. Первым его заметил Паша, стоящий у самого порога. Племянник профессора обернулся, и брови его вопросительно поднялись.

— Я видел. И принес. Трость.

Паша кивнул и забрал трость Михаила Сергеевича.

— Как он? — спросил Алеша.

— В норме. Насколько можно быть в норме после приступа. Влили каких-то настоек и сказали ждать.

Михаил Сергеевич полулежал на кровати. Глаза закрыты, но дыхание ровное. Слева от кровати на коленях стоял молодой человек, поддерживая руку профессора на своей голове. А справа на жесткой табуретке сидела девочка лет двенадцати и гладила колдуна по плечу.

— Все будет хорошо, пап, Никоша побудет тут, ему наверняка разрешат. И я тоже теперь тут буду… — девочка старалась придать голосу веселость, но получалось плохо. Ситуация ее явно пугала.

Михаил Сергеевич, не открывая глаз, накрыл ладонью руку дочери.

— Вы скрываете. Болезнь? — спросил Алеша у Паши, который со стороны наблюдал за этой семейной сценой.

— Не то чтобы… Это уже негласное правило: первокурсникам не говорят. Чтобы не было искушения сорвать лекцию, спровоцировав приступ. Они хоть и колдуны, но мальчишки, большинству по двенадцать лет, это мы с тобой припозднились.

«Припозднились». Так незатейливо Паша объяснял позднее поступление. Пресекая вопросы. Рассказывать подробности не было желания. Ни у Алеши, который невероятными усилиями и чудесами смог достаточно восстановиться, чтобы попасть в возрастной порог. Ни у Паши, который после прорыва под Шлиссельбургом долгие месяцы не выходил из дома, страдая от ломки и обычной человеческой скорби. За исключением Михаила Сергеевича, все Шанковы строили военную карьеру, и в тот день Паша потерял родителей, деда, фамильяра и старшего брата, чей портрет до сих пор висел в галерее Академии. Профессор забрал племянника из Петербурга в Москву, но восстановиться к началу семестра тот, конечно, не успел, так и потерял год.

— Спровоцировать? Так делали? — спросил Алеша.

Паша покрутил в руке трость.

— Было дело. А это ведь опасно, неконтролируемая сила, поблизости дивы… В общем, из соображений безопасности дядя не сообщает всем на первой же лекции, что он эпилептик. Обычно объясняет к концу первого года, как раз когда модуль о здоровье рассказывает. К тому времени уже отношение к жизни меняется у первокурсников, а несколько лекций довершают дело, ты же сам слышал, как за него старшие вступаются. А если узнают, что затевается что-то, так и взгреть могут.

— Что совсем не обязательно, но показывает, что мои лекции по общей безопасности услышаны.

Паша и Алеша синхронно повернули головы. Михаил Сергеевич смотрел на них, прищурившись, и даже пытался улыбаться. Фамильяр переместился за спину девочки, которая тоже подняла глаза на мальчишек.

— Обязательно… — пробубнил Паша.

— Ты слишком суров, Паша, — покачал головой профессор, — а я не такой уж и беспомощный, студентов на место так точно могу поставить. И без головомойки. Алексей, — Михаил Сергеевич, посмотрел на Алешу, — надеюсь вы не слишком испугались?

— Не испугался. Но волновался.

— Ой, а ты тоже с тростью? А почему? А папа про тебя рассказывал? А где попугай? — Девочка захлопала ресницами, теперь голос ее действительно звучал звонко и весело, и Алеше невольно захотелось улыбнуться. Но растерявшись от внезапного внимания, он только глянул на друга в поисках поддержки.

Паша усмехнулся:

— Алеша, знакомься, это Алиса.

— Когда тебя уже отпустят? — нахмурилась девушка, крепче сжимая Алешину руку.