Всё же заметила меня?

Или, просто ей время поворачивать пришло? Такой маршрут, у неё был первоначально?

Вроде — не снижается?

Нет, начала опускаться…

Меня как пружиной подбросило и я побежал в лес под деревья. Тут, у дороги, на ровном пустом месте, это меня быстренько сцапает, а между деревьями у меня будет хоть какая-то защита.

Ружья я оставил в снегу у дороги, против того, что в воздухе, они помочь не могли. Куда там… Это как спичкой слона колоть.

Я остановился, прижался к стволу дерева и задрал голову вверх.

Пока — ничего не видно. И — не слышно.

Может, ошибся я, и это улетело?

Не нужен я ему?

Глава 14 Что здесь случилось?

Сколько так я простоял — не знаю.

Мне показалось — долго.

Часы же мои, оказались с этим не согласны. Всего-то пять минут, а я уж подумал…

Вверху всё было тихо. Только ветерок ветками поигрывал.

Улетело это?

Похоже…

Для надежности я выждал полчаса и выбрался на дорогу.

Теперь я не только головой во все стороны вертел, но и вверх всё время поглядывал.

Улетело это, улетело. Туда ему и дорога.

Я достал ружья из сугроба, отряхнул их от снега.

— Что, Кощей, пошли дальше? — я сам себе вслух задал вопрос.

— Пошли, чего стоять, — сам себе на него и ответил.

Так, на чем там я остановился? А, вот…

— Он говорит, закуску подвигая,

Вином и матом сердце горяча:

«Послушай, Маша, девка дорогая!

Мы пропадем без Кольки-ширмача.

Живет ширмач на Беломор-канале,

Толкает тачку, стукает кайлой,

А фраера вдвойне богаче стали,

Кому же взяться опытной рукой?

Эта песня — одна из моих любимых. Я её в баре каждый раз на музыкальном автомате проигрываю. Какие-то — нет, а её — обязательно.

Хоть, и не знаю, что это за такой Беломор-канал. Похоже, какое-то место совсем не хорошее, типа нашей Каторги…

Я шел, вертел головой, уши время от времени потирал. Мерзли они без шапки.

— Съезжай, Маруся, милая, дотуда!

И обеспечь фартовому побег.

И торопись, кудрявая, покуда

Не запропал хороший человек».

Маруся едет в поезде почтовом,

И вот она у лагерных ворот.

А в это время зорькою бубновой

Идет веселый лагерный развод…

Песня неслась над дорогой, а тем временем и зорька вечерня над лесом появилась. Подзадержался я с этим летящим в небе, простоял в лесу, сейчас мне поторапливаться надо, до темна в факторию попасть. На ночь они закрывают свою избушку на клюшку, стучи, не стучи — не откроют. Так принято здесь. Хоть кровью истекать у них под дверями будешь — не впустят.

Откуда такой вредный обычай пошел? Наверное, не на пустом месте.

Я ускорился. Стрелка на моих часах, словно с меня пример брала, тоже как будто быстрее стала двигаться.

— Вредничаешь? — укорил я свой прибор для измерения времени. Он мне, само-собой, не ответил.

— Выходит Колька в кожаном реглане,

В липье военной, яркий блеск сапог.

В руках он держит разные бумаги,

А на груди — ударника значок.

«Ох, здравствуй, Маша, детка дорогая!

Привет Одессе, розовым садам!

Скажи ворам, что Колька вырастает

Героем трассы в пламени труда…

Реглан… Липье… Опять слова непонятные…

Ну, а мне это принципиально? Совсем нет… Была бы песня хорошая.

Я опять, не первый раз уже за сегодня остановился. Мой нос уловил запах гари.

— Это ещё что за новости дня? — спросил я сгущающуюся темноту.

Гарь — это плохо.

Другое дело, когда дымком из печи попахивает. Этот запах уютный, добрый. Тут же разило бедой.

— На фактории что-то горит? — поинтересовался я опять у тишины над дорогой.

Больше и негде…

— Еще скажи: он больше не ворует,

Блатную жизнь навеки завязал,

Он понял жизнь здесь новую, другую,

Которую дал Беломор-канал.

Прощай же, Маша, девка дорогая,

Одессе-маме передай привет!»

И вот уже Маруся на вокзале

Берет обратный литерный билет…

Я уже не пел, а выкрикивал слова скороговоркой на бегу.

Конечно, бежал я зря. Не правильно поступал, не по обычаю лесовиков. Мне бы осторожненько теперь двигаться, а я как одурел. Словно наваждение какое-то на меня нашло.