Тот вытащил из-за пазухи камертон-дудку, громко и отчетливо прозвучала нужная нота, и вся команда бесстрашно присоединилась к своему капитану, распевая псалом, исполненный прекрасной глубины чувства. В левую скулу фрегата дул умеренный бриз, а "Помона" находилась недалеко за кормой; и когда экипаж "Сюрприза" произнес свое громогласное "аминь", до них над водой удивительно отчетливо донесся такой же гимн с "Помоны". Джек постоял, прислушиваясь, затем подошел к кафедре, открыл книгу, которую принес ему секретарь, и громким, серьезным голосом прочитал устав военно-морского флота, вплоть до статьи XXXV: "Если какое-либо лицо, состоящее на действительной службе и получающее полное жалованье на военных кораблях и судах его Величества, совершит на берегу, в любом месте за пределами владений его Величества, любое из преступлений, наказуемых настоящими статьями и приказами, то лица, совершившие такое правонарушение, будут нести ответственность, судимы и наказаны таким же образом, как если бы те же преступления были совершены на море, на борту любого из военных кораблей или судов его Величества". В завершение прозвучала итоговая статья XXXVI: "Все другие преступления, совершенные любым лицом или лицами во время службы на флоте, которые не упомянуты в настоящем уставе или за которые не предусмотрено никакого наказания, должны караться в соответствии с законами и обычаями, применяемыми в таких случаях на море".

Слушая этот до боли знакомый текст (двадцать одна статья включала смертную казнь), Стивен размышлял о своем необычайно удачном утре и очевидной доброжелательности, которая окружала его, когда он прогуливался по палубе. Он редко видел так много из своих товарищей по кораблю одновременно; и уже долгое время те, с кем ему приходилось сталкиваться по долгу службы или в свободное время, были очень серьезны и если не замкнуты, то что-то в этом роде: были слишком заняты текущим делом, не желали говорить долго, даже выглядели смущенными. При этом не было никакого открытого выражения сочувствия, а тем более соболезнований, до тех пор, пока не разбился рог, после чего Бонден, Джо Плейс и еще несколько человек, которых он знал очень давно, сказали, что это было большое горе и они очень сочувствовали его беде.

В тот день Стивен обедал в кают-компании, гостем которой был Ришар. Общее радостное настроение не покидало его. За ним скрывалось черное отчаяние, и он это прекрасно знал; но эти два чувства могли существовать в одном человеке. Некоторая часть дружелюбия кают-компании, несомненно, была вызвана присутствием гостя, а хорошее настроение доктора частично можно было объяснить тем фактом, что он большую часть времени говорил по-французски (язык, на котором он говорил, когда был студентом в Париже, во времена безумного счастья, любви и даже политического энтузиазма), а частично превосходным обедом. Но было и что-то еще, что он должен был приписать своему возвращению в то место, которое после стольких лет стало для него чем-то вроде родной деревни, – в команду его корабля, это сложное сообщество, которое гораздо легче ощутить, чем описать, ставшее частью его естественной среды обитания.

Долгая пауза после обеда в кают-компании, во время которой Джек и Кристи-Пальер продолжали свой разговор в каюте, была посвящена, по крайней мере для Стивена и Ришара, медицинской консультации.

– Я ни в коем случае не собираюсь критиковать кухню британского флота, – сказал Ришар, когда они остались одни. – Отличный обед, честное слово, и на редкость хорошее вино. Но что это была за тяжелая масса, клейкая и в то же время крошащаяся, покрытая сладким соусом, которая послужила десертом?

– Это же пудинг с изюмом, его очень любят на флоте.

– Что ж, я уверен, что это очень вкусно, если вы к этому привыкли, но боюсь, что такая тяжелая стряпня не подходит для моего пищеварения, с детства отличавшегося деликатностью. Если честно, сэр, то я думаю, что сейчас умру.

После обычных вопросов, ощупываний и других манипуляций Стивен предложил мягко вызвать рвоту; это предложение было отвергнуто с содроганием, но небольшой бокал бренди оказал некоторое благотворное воздействие, и они провели остаток времени, без особого энтузиазма играя в пикет и стараясь не заснуть с помощью кофе.

Наконец, однако, они услышали, как боцман засвистел в свою дудку и вахта на палубе, выстроилась у борта, вниз спустился мичман с наилучшими пожеланиями от коммодора: катер "Каролины" отправлялся обратно.

Два капитана попрощались очень дружески, хотя оба охрипли от разговоров; и когда Джек Обри отвернулся от борта, в последний раз помахав Кристи-Пальеру, он выглядел усталым и измотанным.

– Не уделите мне минутку? – спросил он Стивена. – Как бы я хотел, чтобы вы были с нами, – продолжал он, когда они уселись у кормовых окон, наблюдая, как французский корабль берет курс на Маон, а за ним следует его потрепанный спутник.

– Это было бы невежливо.

– Да. Полагаю, вы правы... жаль, что никто не мог вести записи. Он славный малый и отличный моряк, но склонен говорить довольно бессвязно и ходить вокруг да около; и в любом случае, как он не раз повторял, на Адриатике сложилась необычайно сложная ситуация: противоречивые лояльности, есть хорошие офицеры с обеих сторон, но многие еще гадают, к кому выгоднее присоединиться, или, как выразился Кристи, "пытаются перестраховаться" для любого сценария. А некоторые, конечно, просто действуют на свой страх и риск, занимаясь каперством самостоятельно или с алжирскими ренегатами. Большинство из них считают, что Бони победит, и, безусловно, он собрал невероятное количество сторонников... Одной из вещей, которая поразила Кристи больше всего, была полная неразбериха в Париже. Он побывал там в прошлом году и, сделав соответствующие заявления и снова принеся те же клятвы в их адмиралтействе, а также пожаловавшись в нужные инстанции на продолжающуюся задержку оплаты ремонта и переоснащения "Каролины" в Рагузе [47] , посетил прием в королевском дворце. Там было много гостей, среди которых были люди, которых он никогда не видел, одетые в морскую форму, иногда высокого ранга, которые пристально смотрели на него; царила атмосфера необъяснимой подозрительности и борьбы за должности; было известно, что он приехал с Адриатики, и некоторые из его знакомых по флоту избегали его. Но когда король заговорил с ним вполне доброжелательно и велел морскому адъютанту попросить месье Лезера принять его в тот же день, произошла удивительная перемена: он больше не представлял потенциальной опасности для окружающих. Однако эти изменения не коснулись министерства, там он нашел других чиновников, которые его не знали, вообще ничего не знали ни о нем, ни о его корабле – как там его зовут, а что за фрегат такой? – и которые смотрели на него, прищурившись, и заставили его снова пройти через все формальности. Они сказали, что месье Лезер сейчас занят, но, возможно, он сможет его принять на следующий день после обеда. Так оно и было, и хотя он заставил Кристи-Пальера ждать почти два часа, он все же сказал, что сожалеет об этом, что Кристи поймет, что в такие моменты он сам себе не хозяин, что министерство было бы очень признательно за подробный отчет о положении в Адриатическом море, потому что они опасались, что там что-нибудь пойдет не так, и что капитану Кристи-Пальеру следовало бы встретиться с адмиралом Лафаржем. Кристи-Пальер в юности служил под началом Лафаржа, и они не любили друг друга ни тогда, ни сейчас. Лицо Лафаржа все еще было красным после предыдущей встречи, и все тем же сердитым тоном он спросил Кристи-Пальера, кто, черт его дери, дал ему разрешение приехать в Париж, и, отмахнувшись от объяснений, сказал ему, что Его Величество платит ему не за то, чтобы он распутничал в столице и искал для себя выгоды, – его прямой обязанностью было немедленно вернуться на свой корабль, заняться его ремонтом и переоснащением и ждать дальнейших распоряжений. Адмирал не желал ни слушать его оправданий, ни видеть его снова. Кристи также рассказал мне, что у этого адмирала Лафаржа были сводный брат и кузен на Адриатике, которые, как говорили, поддерживали связь с Бонапартом, когда он был на Эльбе; может, быть, этим и объяснялось его поведение. Я не знаю, что бы это все могло значить, но вот что я вам скажу, Стивен, у меня в голове как-то странно все перемешалось: я не только боюсь забыть половину того, что рассказал мне Кристи, но и так же, как и он, не разбираюсь в этих хитроумных политических делах, и даже еще меньше. Когда мы, наконец, вернулись к его кораблю, – а им действительно пришлось несладко, беднягам, – он сказал, что ему было бы легче объяснить ситуацию в Адриатике, насколько он ее вообще понимает, если бы мы стояли у стола с картами. Давайте сделаем то же самое.

– Разумеется.

– Ну, вот здесь Кастельнуово, на северной оконечности Бока-ди-Каттаро [48] : "Каролину" ремонтировали и переоснащали на вполне приличной верфи, расположенной прямо за мысом. В бухте были два военных брига, строительство которых уже подходило к концу. Далее, в Рагуза-Веккьо [49] , тридцатидвухпушечный фрегат, почти готовый к выходу в море после длительной реконструкции на двух разных верфях, – почти готовый, кроме некоторых недостатков и почти полного отсутствия тросов и канатов. Им командует ярый бонапартист, которого зовут Шарль де Ла Тур, своеобразный джентльмен, и в каком-то смысле Кристи он нравится. Довольно хороший моряк, и очень храбрый: провел несколько достойных боев, и именно он напал на "Фебу", едва не уведя ее у нас из-под носа. Но голова у него забита романтикой, и он большой поклонник Байрона, даже специально выучил английский. Одно только Кристи терпеть в нем не может – его любовь к Бонапарту. Ла Тур наизусть знает все его кампании, и говорят, что он носит за пазухой одну из перчаток императора. При этом он из очень приличной семьи и великолепно образован. Кстати, надо сказать, что, хотя большинство морских офицеров по всему побережью вполне обоснованно уверены в победе Бонапарта, мало кто открыто высказывался за него. Этот корабль в Рагуза-Веккьо, который, по слухам, частично оплачивается группой алжирцев, пришвартован напротив разрушенного замка. Если продвигаться дальше на север вдоль островов, то там мы увидим по меньшей мере полдюжины небольших верфей, где строятся куттеры, шебеки и бриги, очевидно, предназначенные для каперства, однако в последнее время работы почти прекратились из-за нехватки средств и материалов. Но вот ближе к Спалато [50] можно увидеть "Цербер", вполне готовый к выходу в море, командир которого, всегда недовольный империей или императором, был бы вполне готов сдаться союзникам Людовика XVIII, если бы они появились в превосходящих силах и подняли большой шум. С другой стороны, Кристи действительно беспокоился о количестве тех офицеров, которые пока выжидают, и о том, какой ущерб они могли бы нанести, если бы дела у Бонапарта пошли хоть немного лучше, как они могли бы повредить поставкам на верфи в Валлетте древесины, такелажа и всего, что поступало с побережья Далмации, – Он помолчал. – И еще больше его беспокоил какой-то заговор, о котором он слышал от третьих лиц, но который ни он, ни его самый лучший, заслуживающий доверия информатор до конца не понимали, тем более что английский информатора в любом случае был весьма несовершенным, а греческий и лингва-франка Кристи знал еще хуже. Несмотря на эти сложности, все это его очень обеспокоило. Похоже, что мусульмане этой страны готовятся отправить на север очень сильный отряд опытных наемников, чтобы предотвратить соединение австрийской и русской армий и, если возможно, заставить каждую сторону поверить в предательство другой, и в любом случае задержать их объединенный поход на запад, дав Наполеону время подтянуть свои резервы с юго-востока и занять очень выгодную позицию для ведения кампании. Он почувствовал, что дело очень срочное и поспешил выйти в море, бросив большую часть запасов воды и половину такелажа на берегу.