– Да, сэр, под командованием очень способного и опытного офицера, лейтенанта Тернбулла.

– Что ж, на двоих у нас шестьдесят пять солдат. И я подумал, что если мы высадим их здесь, – Он указал на небольшую бухту к югу от Рагуза-Веккьо. – они смогут перебраться через небольшое возвышение на следующий пляж и атаковать батареи с тыла. Мол защитит их от пушек фрегата, как только они доберутся до него. Пусть офицеры морской пехоты ознакомятся с этим планом и сообщат нам свои соображения. Ваш мистер Тернбулл из них старший, судя по всему?

– Да, сэр, и он провел несколько успешных вылазок на суше.

– Очень хорошо. Пусть они все обдумают, пока мы будем заправлять картузы и ставить защитные экраны. Я думаю, нам следует сняться с якоря примерно в четыре склянки: это даст нам достаточно времени, чтобы спокойно пообедать и подготовиться к бою без излишней спешки.

На самом деле, спешки было так мало, что, когда незадолго до назначенного времени Стивен вернулся на корму с бака, где он наблюдал за стаей далматинских пеликанов, – предположительно, летевших из Скутари [54] , – он обнаружил Джека Обри, играющего на скрипке в каюте, где уже было довольно пусто, хотя окончательная подготовка фрегата к бою еще не началась.

Джек выслушал его рассказ о многочисленных пеликанах и их любопытном поведении, – несомненно, связанном с брачным сезоном, – а затем сказал:

– Как вам известно, я мало что знаю о птицах, но позвольте мне рассказать вам о замечательном примере проявления человечности среди особей нашего собственного вида. Офицеры морской пехоты пришли ко мне, чтобы высказать свое мнение о предполагаемой атаке на береговые батареи. Они сочли, что план превосходный, и им очень понравилась идея подобраться поближе под прикрытием мола. Но они предложили, чтобы в этом случае, ради исключения, поскольку погода была на редкость жаркой, их люди надели штаны, а не узкие бриджи и гетры, и чтобы им разрешили снять воротники.

Громко и отчетливо пробило четыре склянки, и было слышно, как мистер Хардинг еще громче отдал приказ крепить рычаги на кабестан. С этого момента не было смысла играть на скрипке или даже разговаривать, потому что, хотя кабестан на шканцах и не был прямо у них над головой, его рычаги, теперь уже установленные, доходили почти до штурвала, и как только несущий трос был закреплен на якорном канате и туго натянулся, а боцман крикнул "И, взяли!", маленький, сморщенный пожилой баковый матрос вскочил на кабестан с флейтой и заиграл песню "Идем по кругу, и по кругу, и по кругу, давайте, ребята, поможем друг другу", и все вокруг заполнилось невероятным хаосом звуков, в котором преобладали ритмичные шаги матросов у рычагов, прерываемые бесчисленными криками, а также неописуемый шум, с которым огромный намокший канат втягивался на корабль, прикреплялся зажимами к тросу, а затем тяжело опускался на нижнюю палубу, где самые сильные матросы сворачивали его в бухты и укладывали.

Фрегат заскользил по воде довольно быстро, затем все медленнее и медленнее, пока боцман не крикнул: "Цепь распрямилась, сэр", а вахтенный офицер не ответил: "Готовы поднять якорь", что мгновенно в глубине корабля своим необычайно пронзительным голосом повторил Эдди Соумс, – матрос-евнух, который всегда был готов посмеяться.

Моряки, которые проделывали все это сотни раз, проворно подняли и закрепили якорь на борту; выполнив это, они поспешили на свои посты, чтобы поднять паруса, но никаких приказов с кормы не последовало. И Джек, и Сомерс видели, что не такие умелые матросы "Помоны" испытывали трудности с кат-гаком, а кто-то даже упал с кат-балки в море.

– Готовы свалиться в воду, – крикнул Эдди Соумс. – Ха-ха-ха!

Однако, похоже, их быстро выловили, потому что вскоре "Помона" расправила большую часть имевшихся у нее парусов, а несколько позже заняла подобающее положение на расстоянии кабельтова за кормой флагмана, и оба корабля медленно пошли вдоль побережья. Теперь они были полностью готовы к бою: все ненужное было убрано в трюм, ядра уложены у орудий, над пороховыми картузами установлены защитные экраны, палуба полита водой и посыпана песком, абордажные топоры и пистолеты заточены и готовы к использованию. В это же время внизу был подготовлен операционный стол Стивена (морские сундуки мичманов, связанные вместе и накрытые туго натянутой парусиной), на потолке в нужном месте подвешен фонарь, а перевязочные материалы, жгуты и бинты были разложены поверх окованных кожей цепей, необходимых для некоторых операций. С одной стороны лежали пилы, ретракторы, крючки, скальпели, бистури (острые и тупоконечные), щипцы, трепаны, односторонние ножи для ампутации и хирургические ножи с двойным лезвием, аккуратно разложенные Полл и ее подругой, сестрой жены боцмана, а на них обеих были накрахмаленные фартуки, нагрудники, рукава и белые шапочки. Конечно же, наготове были ведра и большое количество губок и тампонов.

Они плыли почти прямо в фордевинд, не самый удобный ветер для "Сюрприза", но зато движение корабля почти не ощущалось; а идеальная равномерность легкой качки во многом усиливала впечатление того, что они находились во сне. Чувство времени их покинуло, если не считать череды ударов склянок, и, несмотря на свой воинственный вид, плотно пообедавшая команда остановившимся взглядом смотрела на ровный пустынный берег, медленно проплывавший совсем рядом, и даже начинала подремывать. При таком неспешном движении корабль издавал мало звуков, и было слышно, как Нейсби, запертый в трюме, завывает от скуки.

Джек, штурман и Стивен находились на носу; штурман держал в руках азимутальный компас.

– У меня сложилось впечатление, – сказал Джек. – что, обогнув этот мыс, мы окажемся в мелководной бухте, с противоположной стороны которой открывается вид на Рагуза-Веккьо. А что вы скажете, доктор? Вы ведь там дважды бывали.

– Если посреди нее есть низкий остров, на котором в это время года полно крачек, то я уверен, что вы правы, – сказал Стивен. – потому что даже с середины дальнего склона видна башня разрушенного замка – точнее, самая ее верхушка.